Почему автоматизация до сих пор не «убила» работу

В 1589 г. изобретатель автоматической вязальной машины Уильям Ли обратился за патентом, следуя принятой тогда процедуре, к английской королеве Елизавете. Ответ огорошил: «Подумайте, что это изобретение может сделать с моими бедными подданными. Оно непременно приведет их к разорению, лишив работы и превратив в нищих». Три столетия спустя, в начале XIX века, когда в Англии шла промышленная революция, идея о том, что повышающие производительность изобретения сокращают занятость, обрела новых приверженцев: Англию потрясли бунты луддитов – ремесленников, громивших ткацкие станки на фабриках, чтобы не лишиться работы.

Технологический прогресс XX века тоже не раз заставлял экономистов задуматься о будущем рынка труда. В 1930 г. Джон Мейнард Кейнс прогнозировал, что через 100 лет новые технологии сократят продолжительность рабочей недели до 15 часов, а в 1983 г. нобелевский лауреат по экономике Василий Леонтьев предсказывал снижение роли человека как самого важного фактора производства.

Систематическое игнорирование этих опасений экономистами тоже имеет богатую историю. Британский экономист Дэвид Шлосс еще в 1891 г. придумал уничижительный термин «теория фиксированного объема работы» (lump of labour), подчеркивая несостоятельность предположения о том, что работа конечна. Эта несостоятельность заложена в некоторых современных теориях, предполагающих, что рост производительности труда увеличивает покупательную способность потребителей, а поскольку потребительский спрос ненасытен, предложение всегда будет расширяться, то есть потребность в работниках будет расти. Другими словами, работы всегда будет все больше.

Это наблюдалось на протяжении большей части двух предыдущих веков. Например, с момента протестов луддитов и к 2000-м гг. доля трудового дохода (часть национального дохода, которая направляется на оплату труда работников) в ВВП Великобритании выросла с 55% до 75%.

Однако с начала 2000-х во многих промышленно развитых странах доля труда снизилась (1; 2; 3; 4). Объяснить это можно было бы тем, что труд и капитал взаимозаменяемы и технологический прогресс позволяет капиталу замещать труд.

Однако в неоклассических моделях труд и капитал взаимодополняемы – они работают «в связке», усиливая друг друга: если купить станки, то работники станут производительнее, а большее количество станков требует и большего числа работников. И эмпирические исследования это подтверждают (1; 2; 3). Исторические данные показывают: по мере того как занятость в одних отраслях, таких как сельское хозяйство, текстильная и горнодобывающая промышленность, снижается, расширяется диапазон и разнообразие деятельности в других отраслях – например, в медицине, программном обеспечении, электронике, здравоохранении, финансах (1; 2; 3).

Таким образом, связь между трудом и капиталом показывает что-то еще. Это «что-то еще» – уровень задач: одни задачи автоматизируются, вытесняя труд, но в то же время возникают другие, требующие новых профессиональных навыков, пишут в новом исследовании профессор экономики Массачусетского технологического института (MIT) Дэвид Аутор и его соавторы. Такая смена, которую с конца 2010-х описали в серии исследований нобелевский лауреат по экономике Дарон Аджемоглу и его соавтор Паскуаль Рестрепо (1; 2; 3), объясняет, почему доля труда в национальном доходе постоянно колеблется.

Аутор и его соавторы показывают, что «новая работа» – или «воссоздание» рабочих мест – это не просто «больше работы», а качественно иное явление. Новые технологии не увеличивают количество работы само по себе, а в корне меняют ее.

«Другая» работа

Исследователи обратились к данным американских переписей населения 1940 и 1950 гг., которые, фиксируя ответы людей об их занятости, отражают появление новых профессий. Эти данные экономисты дополнили, отследив, как на протяжении карьеры менялись задачи и зарплаты людей, занятых новой работой. Другим источником данных послужили репрезентативные опросы американских сообществ (American Community Survey) за 2011–2023 гг., дающие представление о новой работе в последние годы.

Одна из главных инноваций исследования – авторы впервые используют данные о профессиях на основании того, как их называют сами респонденты (и в переписях 1940 и 1950 гг., и в современных опросах). Раньше исследователям приходилось «приписывать» долю новых профессий к существующей кодификации. В исследовании Аутора и соавторов появление в анкетах, к примеру, профессии «монтажник ветроэнергетических установок» или «администратор баз данных» дает возможность зафиксировать принципиально новые виды работ. Например, в 1950 г. к категории новой работы относилась профессия авиаинженера, в 1970 г. – разработчика компьютерных приложений, в 1990 г. – планировщика конференций, а в 2000-м – специалиста по ИИ.

Оказалось, что новая работа занимает существенную долю в общем объеме занятости, хотя скорость появления новых профессиональных задач – не постоянная величина. В 1950 г. задачи, возникшие после 1930 г., выполняло около 7% работников в США. В 2011–2023 гг. более 18% американцев выполняли на работе задачи, впервые возникшие после 1970 г.

В 1950 г. значительная часть новой работы приходилась на производственную сферу и делопроизводство: в производстве каждый четвертый занятый работал по новой профессии, в административной поддержке – каждый седьмой.

В 2011–2023 гг. новый спрос сместился на специалистов в сфере техники (каждый восьмой в этой сфере работал по профессии, которой прежде не существовало), на управленцев и на работников, занятых высококвалифицированным интеллектуальным трудом. Новые профессии «переместились» вверх по лестнице доходов: если в 1950 г. новая работа возникала в основном у специалистов из средней группы распределения зарплат, то с 2011 г. – у самых высокооплачиваемых.

Циклы смены старой работы на новую

Четыре ключевых вывода, к которым приходят Аутор и его соавторы:

• Кто выполняет новую работу: чаще всего это молодые (до 30 лет) и образованные. Скорее всего, это говорит о том, что более молодым работникам с более высоким уровнем образования легче осваивать новые навыки и знания, востребованные в новой работе, отмечают исследователи.
• Зарплатная премия для новой работы: за работу в новых профессиях платят существенно больше, чем за работу в «старых», при сопоставимом образовании, опыте, городе проживания. Зарплаты специалистов на новой работе в среднем были на 8,3% выше в 2011–2023 гг. и на 6,1% выше в 1950 г., чем заработки специалистов с такими же характеристиками, но на «старой» работе.
• Зарплатная премия со временем исчезает: постепенно новая работа перестает быть новой, а знаниями и навыками, которые требуются для ее выполнения, овладевает большое количество специалистов, и зарплатная премия исчезает.

Тем не менее люди, получившие новую работу, нередко остаются в выигрыше пожизненно, поскольку с большей вероятностью впоследствии осваивают другую новую работу, дающую зарплатную премию. Среди работников, занятых на новой работе в 1940 г., в следующие 10 лет 19% находили новую работу более продвинутой категории – против 7% из тех, кто в 1940 г. работал на «старой» работе. Это может означать, что дефицитные экспертиза и навыки, которые требуются на первой новой работе, продолжают цениться на рынке труда, а приобретенный в решении новых задач опыт пригождается при появлении других новых задач, отмечают авторы.

• Как появляется новая работа: она возникает благодаря технологическим прорывам, создающим новые сферы, и росту потребительского и государственного спроса, расширяющего рынки.

То есть новая работа появляется, во-первых, не «случайно», а как ответ на новые экономические возможности, которые требуют освоения новой, редкой экспертизы. А во-вторых, государственные инвестиции могут напрямую стимулировать рождение новых специальностей.

Этот анализ позволил авторам описать циклы смены профессиональной деятельности людей по мере исчезновения старой и возникновения новой работы: 1) внедрение новых технологий создает спрос на новые продукты и методы производства; 2) это порождает новые задачи; 3) чтобы их выполнять, требуются новые знания; 4) поскольку поначалу новыми знаниями обладает лишь узкий круг специалистов, дефицитная экспертиза позволяет им получать более высокую зарплату; 5) постепенно обучение позволяет увеличить предложение дефицитных специалистов на рынке труда; 6) новая работа перестает быть новой и переходит в разряд обычной, зарплатная премия за такую работу исчезает.

Новая работа – это не просто «увеличение вакансий», а принципиально иной экономический феномен, резюмируют авторы. Он выступает как «противоядие» от автоматизации, противодействуя тенденции замещения труда капиталом посредством создания спроса на дефицитную экспертизу, за которую рынок готов платить больше. Однако этот механизм работает только при условии, что общество постоянно генерирует инновации и обучается новым специальностям. Таким образом, будущее рынка труда зависит не от того, вытеснят ли технологии работников, а от того, сколько новой работы будет создано.

Этот вывод близок к позиции Аджемоглу, высказанной им на недавней конференции Всемирного банка, – с той только разницей, что Аджемоглу выражает беспокойство по поводу возможности текущей траектории развития технологий создавать новые «хорошие» рабочие места. По его мнению, текущий вектор развития ИИ ведет к упрощению человеческой экспертизы и к тому, что человеческий труд становится дешевеющим «дополнением» к технологии, вместо того чтобы генерировать новые задачи, требующие уникальной экспертизы. Это и есть главный вызов эпохи ИИ, считает Аджемоглу: не адаптироваться к автоматизации, а найти способы сделать так, чтобы новые технологии расширяли роль человека в экономике.