Вампиры, пираты и межзвездная торговля: зачем экономисту вымышленные миры
Содержание
Ставка процента для груза, летящего между звездами с околосветовой скоростью. Политэкономия пиратских команд. Экономика чистки зубов. Влияние молитвы на отношение Бога к человечеству. Все это – темы работ, опубликованных в рецензируемых экономических журналах с полным пониманием нереальности излагаемых задач. И написаны они не чудаками, а выдающимися экономистами – Полом Кругманом, Питером Лисоном, Аланом Блиндером, Джеймсом Хекманом.
Естественная реакция читателя – попытаться понять, шутят авторы или нет. Обычно верны оба ответа сразу. Границу провести сложно, поскольку экономическая теория работает не с внешними признаками реальности, а с внутренней логикой ситуации, и потому легко переносится в любой мир, где эта ситуация воспроизводится.
Экономика – это оптика, а не территория
Стандартное определение экономической науки звучит так: «наука о том, как общество управляет имеющимися в его распоряжении ограниченными ресурсами». Мне больше нравится вариант с конкретикой, в котором решения принимает не абстрактное «общество», а люди в разных своих ролях: «экономика – это наука о том, как экономические агенты (люди, фирмы, государства и т. п.) принимают решения и взаимодействуют при распределении ограниченных ресурсов (физических, природных, когнитивных и прочих) с учетом собственных и/или коллективных интересов».
Обратим внимание на то, чего в этом определении нет: агенты не обязаны существовать в реальности. Требуется другое: чтобы у них были интересы, чтобы ресурсов не хватало всем и на все сразу и чтобы их решения влияли друг на друга. Там, где эти три условия выполняются, есть предмет для экономического анализа – будь то пиратская команда, экипаж грузового звездолета или замок в Трансильвании.
Еще на эту тему
Отсюда первый и самый прозаический ответ на вопрос из заголовка: для экономиста категории «нереальная тема» просто не существует. Есть сюжеты, в которых заданы ограниченность и выбор, и сюжеты, в которых они не заданы. Скучный семинар относится ко второй категории, а нашествие вампиров – к первой.
Любая модель – упрощенная копия реальности
Второй ответ менее очевиден: работа о вымышленном мире не выбивается из жанра экономических исследований, она подчеркивает характеристику этого жанра.
Чтобы описать, как люди принимают решения, экономисту приходится вообразить их интересы и порядок, в котором они действуют. Классический пример – Кейнс, предположивший, что человек сначала решает, сколько потратить и сколько сберечь, и только потом – в какой форме сберегать. Это не выведено из данных, это допущение о психологии, которое Кейнс просто постулировал, и макроэкономика успешно этим пользуется.
Специалист по информационной экономике и бывший главный экономист Google Хал Вэриан в эссе о том, как построить экономическую модель в свободное время, сравнивает эту работу с работой скульптора: почти все время уходит не на добавление деталей, а на их удаление. Его главный совет – упрощать, пока модель не станет настолько простой, что иллюстрируемый ею механизм не будет кристально ясен. Вэриан приводит пример, как на одном из семинаров, где он рассказывал о своих исследованиях, коллега-преподаватель заметил, что работал над похожей темой, но его собственная модель была намного сложнее. Вэриан ответил, что его модель тоже была сложной, пока ему не удалось сделать ее простой.
Результат такой работы – миниатюра, упрощенная копия реального мира. И чем абстрактнее модель, тем она умозрительнее. Репрезентативный агент, который живет вечно, предвидит будущее до бесконечности и потребляет единственное благо, – существо не менее фантастическое, чем вампир, просто мы к такому агенту в экономике привыкли.
Собственно, вампир это отлично демонстрирует. В задаче об оптимальном использовании возобновляемого ресурса, решенной австрийскими экономистами Ричардом Хартлом и Александром Мельманом на примере «трансильванской проблемы», вампиры стоят перед проблемой истощения ресурса: если бесконтрольно пить кровь, превращая людей в себе подобных, то ресурс (люди) стремительно сократится, а популяция вампиров (потребителей) вырастет, что в перспективе приведет вампиров к голодной смерти. Формально эта задача совпадает со стандартной задачей об эксплуатации возобновляемого ресурса – например, рыбных запасов или леса. Можно заменить рыбу на людей, а рыбаков на вампиров, но математический аппарат останется прежним.
Зато изменения заметит читатель, и в этом вся ценность. Такая замена заставляет читателя увидеть предпосылки, которые он до этого игнорировал. Все зависит от того, насколько вампиры терпеливы. Если будущее для них почти так же ценно, как настоящее, оптимальная стратегия – сдерживать аппетиты, давая человеческой популяции восстанавливаться. Ровно тот же результат в модели рыболовства называется оптимальной эксплуатацией ресурса. Если же вампиры нетерпеливы, оптимальным оказывается исход, который не дает ценному ресурсу восстановиться.
Вымышленный мир как чистая лаборатория
Третий ответ: вымышленный мир позволяет поставить вопрос, которого реальность пока не задает, и тем самым проверить инструмент на прочность.
В 1978 г. Пол Кругман, ставший впоследствии нобелевским лауреатом, разобрал проблему межзвездной торговли: какой доходностью должна обладать сделка для продавца отправляемого товара, если время на планетах и время на корабле течет по-разному?
Если товар стоит $100 и идет до места назначения месяц, то, например, при ставке 10% годовых его стоимость через месяц эквивалентна $100,8. В мировой торговле подобный вопрос решается без труда, поскольку все стороны сделки используют одну и ту же шкалу времени. Но для экипажа корабля, летящего на околосветовой скорости, перемещение между звездными системами может занять месяцы, тогда как на планетах отправления и прибытия могут пройти десятилетия. Капитал продавца будет «заморожен» в товаре все это время – то ли месяцы, то ли годы. Какое время использовать для расчета доходности?
Велик соблазн искать ответ в физике, в теории относительности. Правильный ответ оказывается экономическим – и заключается в теории альтернативной стоимости. Если отправитель вместо того чтобы вложить деньги в межпланетный груз, купит на них облигацию – какую доходность он получит к тому моменту, к которому груз достиг бы другой планеты? Если эта доходность окажется намного выше, чем у вложений в груз, то межзвездная торговля окажется просто невыгодной. Первая фундаментальная теорема межзвездной торговли гласит, что считать надо по часам планет, а не корабля.
Кругман сам описал свою работу как «серьезный анализ нелепого предмета», а доказанные теоремы честно назвал бесполезными, хотя и верными.
Но методологически его текст безупречен. Теория, которая работает только в привычных обстоятельствах, – не теория, а описание. Экзотическая обстановка выполняет роль стресс-теста: она убирает подсказки интуиции и позволяет увидеть, какая часть аппарата действительно является несущей конструкцией. Вдобавок вымышленный мир – единственная по-настоящему чистая лаборатория, какая есть у экономиста: в нем нет проблем с данными, с эндогенностью (зависимостью от внутренних факторов), с измерением, параметры задаются исследователем, и видно, работает ли применяемый экономический механизм.
Похожую роль играет статья экономиста Денниса Сноуэра об оптимальном истреблении вампиров, написанная как ответ на работу Хартла и Мельмана (находившуюся на тот момент в стадии препринта, то есть статьи, еще не опубликованной в научном журнале). Сноуэр в шутку возмутился, что Хартл и Мельман «помогают решать вампирам их межвременные проблемы потребления» и рассматривают людей как «пассивные сосуды с кровью», назвав такой подход ошибочным. Он предложил собственную «основу для синтеза вампиризма и макроэкономики», в которой люди играют активную роль.
В своей статье Сноуэр выводит теорему нейтральности вампиров. Когда появляется много вампиров, это влияет на экономику: вампиры сокращают рабочую силу – людей, и борьба с ними требует отвлечения значительных ресурсов на производство кольев. Однако это влияние происходит лишь в краткосрочном периоде. По мере того, как число вампиров сокращается до некоторого уровня, тратить на колья колоссальные ресурсы становится экономически невыгодно. Поэтому существует оптимальное – необязательно нулевое – количество вампиров. И в долгосрочном периоде экономика возвращается к прежнему устойчивому состоянию (соотношению вампиров, людей и расходов на колья), которое было до нашествия. Это Сноуэр и называет «нейтральностью вампиров».
Рассматривая абсурдную вещь – вампиров, Сноуэр демонстрирует на этом примере совершенно серьезный макроэкономический механизм: внешний шок (вампиры) меняет краткосрочные экономические показатели, но не долгосрочные. А значит, в этой модели «вампиры – лишь вуаль» (‘vampires are a veil’), скрывающая реальные процессы.
Афоризм про «вуаль» здесь не случаен: теорема устроена по образцу классического утверждения о долгосрочной нейтральности денег. Если просто увеличить предложение денег, то в долгосрочной перспективе это никак не повлияет на реальные величины – экономический рост, занятость и реальные заработки, а только повысит цены и номинальные зарплаты. Итоговая фраза пародирует старую метафору ‘money is a veil’ – «деньги – лишь вуаль», то есть номинальные величины (например, сумма зарплаты), «маскирующие» реальные (например, покупательную способность – количество товаров, которые можно на эту сумму купить).
Под нереальной обложкой – реальный сюжет
Четвертый ответ обратный: иногда тема кажется несерьезной, а объект оказывается более чем реальным.
Хороший пример тут – пираты. Тема выглядит как приключенческая литература: сокровища, черный флаг, попугай. Но объект исследования – вопрос, который в политической экономии считается одним из главных: как возникает порядок там, где нет государства.
Профессор из Университета Джорджа Мейсона Питер Лисон показал, что практически все черты пиратского быта, которые выглядят экзотикой, имеют внятное экономическое объяснение.
Пиратский кодекс, который команда подписывала на берегу, запрещал азартные игры, ночные попойки и драки – то есть регулировал негативные последствия такого поведения на корабле, где работоспособность каждого была условием выживания всех. Капитан избирался голосованием и мог быть смещен в любой момент, а рядом с ним в иерархии команды стоял квартирмейстер, отвечавший не только за снабжение, но и за абордажную команду, – система сдержек и противовесов в чистом виде. Устрашающий флаг и театрально жуткая внешность, например Черной Бороды, служили сигналом, снижавшим издержки захвата: жертва, которая сдается без боя, дешевле обходится обеим сторонам. А достоверность сигнала обеспечивала смертная казнь за пиратство – цена, запретительная для подражателей.
Дальше анализ дает выводы, которых романтическая версия не предполагает. В пираты нередко шли не искатели приключений, а люди, лишившиеся возможности зарабатывать как-то иначе: рынок труда был негибким, другой профессии у моряка не было, переучиваться было негде, поддержки от государства не полагалось.
Зарабатывали на пиратстве не только сами пираты, но и те, кто обеспечивал им инфраструктуру: губернаторы отдаленных островов, бравшие долю добычи в качестве портового сбора, торговцы, продававшие им бочку мадеры за 300 фунтов вместо 19, скупщики краденого и сами государства, которые во время войны легализовали часть тех же пиратов как каперов. Без этой инфраструктуры протест отчаявшихся людей остался бы набором эпизодов, а не системной проблемой. И неудивительно, что знаменитые пиратские клады – скорее исключение и позднейший миф: жизнь под постоянной угрозой виселицы не располагает к долгосрочному финансовому планированию.
Литературный материал в таком исследовании – важная составная часть: сложившийся культурный образ пирата показывает, что именно эпоха считала страшным, а что – достойным восхищения. Литература позволяет узнать о мире, оставившем после себя мало документов, помимо судебных протоколов.
Еще на эту тему
Сигнальная логика, к слову, не осталась в XVIII веке. Нидерландский экономист Хайн Шредер построил «позитивную теорию делового костюма»: костюм сообщает и о готовности принять правила игры, и о статусе носителя, а переход от двойки к тройке заслуживает отдельного внимания как бессознательный сигнал акционерам о безусловном следовании собственному интересу. Предлагаемая им типология галстуков намечает построение графа социальных связей по характеру узлов. Все это, разумеется, шутка, но она ровно о том же, о чем и пиратский флаг: одежда может дорого и достоверно сообщать о намерениях, и обходится это дешевле, чем доказывать их делом.
Бывает и так, что шутка оказывается предвестником. Например, статья бывшего зампредседателя ФРС и одного из влиятельнейших экономистов в мире Алана Блиндера об экономике чистки зубов изначально была ответом на экспансию теории человеческого капитала, рассматривающей знания, навыки и здоровье как капитал, в который люди инвестируют ради будущего дохода. В работе Блиндер объяснял гигиенические привычки шеф-поваров и официантов альтернативными издержками времени и зависимостью дохода от свежести дыхания: у шеф-поваров зарплата выше, так что они чистят зубы реже, потому что их время дороже, у официантов доход больше зависит от свежести дыхания, поэтому выгода от чистки зубов выше. Сегодня модели поведения в отношении здоровья, построенные на схожей логике, – часть рутинных исследований. Граница абсурдного оказалась подвижной, и это стоит помнить, читая любую «несерьезную» статью.
Иногда же несерьезной остается только постановка вопроса. Экономист Роберт Оксоби взялся выяснить, кто из двух вокалистов AC/DC – Бон Скотт или Брайан Джонсон – лучше влияет на общественное благосостояние. Метод при этом абсолютно стандартный: классическая игра «ультиматум», в которой один участник делит сумму со вторым игроком, а тот в свою очередь может либо принять предложенную долю, либо отказаться и тогда оставить обоих ни с чем. Под пение Джонсона участники оказались щедрее и сговорчивее. Смешна здесь рамка, а результат вполне серьезен: представления о справедливости, которыми люди руководствуются вопреки простой выгоде, могут зависеть от фона, который сам по себе к делу не относится.
Шутка как гигиена профессии
Пятый ответ: часть шуточно-пародийных текстов адресована не читателю вообще, а коллегам, и представляет собой профессиональную самокритику в единственной форме, в которой она доходит.
Экономист Аксель Лейонхуфвуд описал жизнь племени эконов как антрополог: касты, тотемы, презрение микро- и макроэконов к тотемам друг друга, жреческое сословие мат-эконов, живущее в суровых ландшафтах математической абстракции, низшая каста о’метров-копателей (отсылка на эконометристов, занимающихся работой с данными, а не «чистой» теорией), и «модли» (modls, искаженное написание models – «модели») как главный продукт и предмет престижа. Текст задевает за живое, потому что весьма точен в описании реалий экономической науки. Рецензия на статью спорит с конкретным результатом, а анекдот описывает привычную практику, и от него труднее отмахнуться.
Индийский экономист Амартия Сен выбрал форму притчи. В его изложении Будда беседует с учеником Субхути, который не избежал колеса перерождения и стал экономистом, а теперь измучен спором двух Кембриджей о капитале: можно ли агрегировать разнородный физический капитал, чтобы вычислить его предельный продукт (то есть прирост выпуска на дополнительную единицу капитала), если для агрегирования нужна ставка процента, которая отражает тот самый предельный продукт и которую еще предстоит определить. Будда начинает с вопроса о том, зачем Субхути вообще решать задачу измерения капитала и что это ему даст. После разбора работ Роберта Солоу, Пола Самуэльсона (американский Кембридж), Пьеро Сраффы, Джоан Робинсон (британский Кембридж) и прочих «браминов» выясняется, что совет опираться на труд там, где труда больше, чем капитала, можно дать и без агрегирования последнего. «Что же я приобрел?» – спрашивает Субхути. «Ничего», – отвечает Будда. Обзорная статья не смогла бы вынести многолетней дискуссии такой приговор; притча смогла.
Еще на эту тему
Нобелевский лауреат Джеймс Хекман оценил влияние молитв на отношение Бога к человечеству. Это точная пародия на идентификацию через допущения, когда сначала рабочее предположение о связи наблюдаемого с ненаблюдаемым принимают за данность, а потом проверяют на практике. Если принять на веру, что частота молитв зависит от отношения Бога, то зная эту частоту, можно восстановить связь с переменной, которую никто никогда не наблюдал — тем самым отношением Бога к людям. Смешно тут именно тем, кто знает, что это законный прием. Например, мы не можем наблюдать способность человека напрямую, но можем предположить связь способности с результатами тестов, и по этим результатам оценивать способность. Хекман получил Нобелевскую премию как раз за разработку теории и методов, позволяющих по тому, что мы наблюдаем в неизбежно неполных и селективных данных, судить и о том, что напрямую не видим. Но в оценке молитв методологически строгий метод применяется к совершенно произвольной предпосылке о причинно-следственной связи.
Канадский экономист Грегор Смит обнаружил, что кривая Филлипса, которая показывает обратную связь между уровнями инфляции и безработицы, для Японии выглядит как Япония. Шутка про поиск закономерностей в данных, которую с тех пор стоило бы вспоминать чаще.
Четыре не связанных родством Гудмена написали совместную статью о том, как алфавитный порядок авторов и рост числа соавторов влияют на цитируемость. Американский экономист Филипп Масгроув доказал, что любая работа занимает в 2,71828… (число e) раза больше времени, чем планировалось, а попытка сократить срок вдвое увеличивает его в е² (приблизительно 7,389) раз.
У всех этих текстов есть общая черта: по форме они неотличимы от настоящих статей. И в этом одновременно и их изюминка, и диагноз, который они ставят экономике. Если корректный аппарат без потери строгости применяется к молитве, вампирам и чистке зубов, значит, строгость гарантирует внутреннюю непротиворечивость, но не содержательность. Шутка обозначает границу допустимого и напоминает, где эта граница проходит. И профессия, способная печатать такое в собственных журналах, делает для себя больше, чем сделал бы любой кодекс.
И это не только случайные редакторские шалости: в некоторые периоды профессиональная экономика отводила шутке вполне официальное место. В Journal of Political Economy в 1960–1980-е гг. существовал регулярный раздел Miscellany («Разное»), где появлялись статьи об экономике чистки зубов и сна; конференционный разговорник нобелевского лауреата Джорджа Стиглера – набор шаблонных замечаний, которые любой участник академической конференции может использовать во время обсуждения любого научного доклада; рассказ об истязании данных; макроэкономике вампиров и т.п. Сам журнал, оглядываясь на свою историю, называет эти тексты «короткими, веселыми, но одновременно серьезными». Эту традицию позже сознательно продолжил Economic Inquiry: у его рубрики Miscellany был даже отдельный редактор, принимавший шуточные статьи наряду с обычными научными работами. Именно там в разные годы вышли «Жизнь среди эконов» Лейонхуфвуда, эксперимент AC/DC Оксоби, межзвездная торговля Кругмана, молитвы Хекмана и статья четырех Гудменов о преимуществах однофамильцев-соавторов.
Так что способность экономики смеяться над собственным аппаратом была некоторое время почти институционализирована. И это важная часть профессиональной культуры: если метод настолько привычен, что им можно с совершенно серьезным лицом исследовать вампиров, узлы на галстуках или отношение Бога к человечеству, полезно время от времени именно так его и применять. Хотя бы для того, чтобы снова увидеть, где заканчивается математическая корректность и начинается содержательный смысл.
И, в конце концов, это просто красиво
Остается ответ, который экономисты формулируют реже всего, хотя он, кажется, и есть главный.
Свою статью о межзвездной торговле Кругман написал, по собственному признанию, чтобы поднять себе настроение, так как он был вымотанным академической гонкой доцентом. Свобода заниматься тем, за что никто не поставит оценку и что не пойдет в отчет, – как раз то состояние, в котором приходят хорошие идеи. Вэриан советует искать их не в журналах, а в газетах, разговорах и собственной жизни: его модель распродаж выросла из попытки купить телевизор подешевле. Способность заинтересоваться странным – не отдых от исследовательской работы, а ее необходимое условие.
Есть и вполне утилитарный довод. Нобелевский лауреат и лауреат премии Тьюринга Герберт Саймон еще в 1971 г. заметил, что богатство информации порождает бедность внимания. Текст про вампиров прочитают, а текст про оптимальное управление возобновляемым ресурсом – нет, хотя это один и тот же текст.
Так что, встретив статью об оптимальном поведении вампиров, полезно задать себе не вопрос «шутит ли автор», а другой: какое из привычных допущений стало заметным. Вымышленный сюжет не уводит экономику от реальности, он выступает зеркалом, в котором видны предпосылки и работа реального механизма. А хорошая модель, как и хорошая история, – это маленький мир, логика которого убедительна и узнаваема. Этого вполне достаточно, чтобы ее написать.
.webp)
