Богатых сегодня обсуждают так же много, как и шесть столетий назад. Значит, с определением подходящего для них места в обществе имеются проблемы – так же, как и в прошлом, уверен исследователь экономического неравенства Гвидо Альфани.
  |   Эконс

«Состоятельные люди как особая социальная группа очень мало изучены», – отметил в 1925 г. российско-американский социолог Питирим Сорокин, которого обычно считают первым исследователем этой группы. За прошедшие 100 лет ситуация не сильно изменилась, даже несмотря на вспыхнувший в последнее десятилетие интерес к теме экономического неравенства: как правило, оно рассматривалось самое ранее начиная с эпохи индустриализации. Книга Гвидо Альфани «История богатства на Западе. Как боги среди людей» пытается восполнить этот пробел – по крайней мере в том, что касается состоятельных людей Запада, прослеживая их историю с позднего Средневековья.

В культурной традиции Запада богатые не считаются лучшей частью общества, приходит к выводу автор. От венецианских купцов и флорентийских магнатов до Илона Маска и Дональда Трампа; от Антверпена, ставшего в первой половине XVI века экономической столицей Европы, до Нью-Йорка XXI века: в череде эпох, государств и политических систем Альфани просматривает все то же недоверие к богатым и все те же проблемы с определением подходящей для них социальной роли. Что бы ни делали богатые, это вызывает критику. Если потребляют слишком демонстративно, это возбуждает социальную зависть, если начинают экономить – то становятся еще богаче и способствуют появлению богатых династий, вызывая дискуссии о том, чем их наследники заслужили свой привилегированный статус. Если не делают пожертвований – считаются бездушными скупцами, если делают – подозреваются в стремлении оптимизировать налоги. Если идут в политику – вызывают опасения в чрезмерном влиянии на политическую систему, если не идут – подозрения в равнодушии к проблемам общества.

В Средневековье богатым рекомендовалось не выглядеть богатыми – чрезмерное накопление считалось греховным и даже общественно вредным. Французский философ XIV века Николай Орем призывал «демократические города» изгонять богатых, чтобы предотвратить получение ими доступа к политическим институтам – поскольку в таком случае богатые пользовались бы подавляющей политической властью, действуя «как боги среди людей». Со временем отношение к «греховности богатства» менялось, а огромные состояния открывали доступ к власти. Из «грешников» богатые превращались в спонсоров королей и даже «спасителей последней инстанции» – как Козимо Медичи во Флоренции XV века, который был отозван из изгнания, чтобы спасти свою страну от финансового краха, или банкир Джон Пирпонт Морган, возглавивший группу финансистов для борьбы с банковским кризисом в 1907 г. в США.

Возможно, тот факт, что в нынешние времена участившихся кризисов сверхбогатые больше не воспринимают себя «частным хранилищем денег», к которому общественность может обратиться в случае срочной нужды, а государственные институты их к этому не очень-то побуждают, и вызывает протесты типа «Захвати Уолл-стрит» из-за подозрений в узурпации богатыми власти для укрепления своих привилегий. И спустя более шести столетий после Орема его мысль фактически повторил влиятельный французский экономист, автор бестселлера «Капитал в XXI веке» Тома Пикетти, отметивший, что чрезмерная концентрация богатства может быть несовместима с функционированием демократических институтов. Кстати, Пикетти похвалил «Историю богатства на Западе» Альфани за «глубокий взгляд в прошлое и важные уроки для будущего».

Сам Альфани, тем не менее, постарался описать «историю богатства» без каких-либо идеологических рамок. Эта книга не «против» богатых и не «за» них – она «о них». О том, как на протяжении истории под влиянием разных факторов – от войн и пандемий до географических открытий и технологического прогресса – менялся социально-экономический ландшафт и относительная представленность богатых, менялись критерии богатства и пути к нему, а также привилегии богатых на пользование социальными, экономическими и политическими ресурсами – и их социальные роли.

«Эконс» публикует фрагмент из книги «История богатства на Западе. Как боги среди людей», изданной в переводе на русский язык издательством АСТ.


Про финансы

На протяжении всей истории умение мудро распоряжаться деньгами всегда открывало большие возможности для личного обогащения тем, кто в высокой степени обладал специальными навыками. Банкиры, финансисты и инвесторы занимают видное место среди богачей любой эпохи. Иногда они целенаправленно занимались исключительно финансами в узком смысле, но нередко работали в капиталоемких секторах реальной экономики, таких как международная торговля. Хотя границы сфер деятельности часто бывают размыты, сосредоточим внимание на финансах как на особом пути к богатству – ведь на протяжении всей истории именно они неизменно считались наиболее проблематичным занятием: во многих случаях люди, избравшие своей основной деятельностью коммерцию и управление деньгами как таковыми, сталкивались с общественным презрением. От средневекового осуждения ростовщичества (под котором понималось одалживание денег во всех видах) до отвращения XIX века к спекулянтам и безжалостным финансистам, вплоть до движения «Захвати Уолл-стрит» и других протестов против растущего неравенства, вытекающего из чрезмерно финансиализированной экономики – к миру финансистов всегда относились с некоторым подозрением, в том числе и те люди, которые больше всего нуждались в их услугах.

В самом деле, в западных социумах притязания банкиров и финансистов на богатство всегда считалось менее обоснованными по сравнению с притязаниями дворянства, право которого определялось происхождением в соответствии с глубоко укоренившимися социальными и культурными нормами, а также формальным законодательством. Притязания рационализаторов и предпринимателей, способных благодаря своей интуиции плодотворно внедрять новшества в экономику, тоже считались более обоснованными. Парадоксальным образом такое отношение сохраняется даже в большинстве современных правовых систем, которые сделали владение крупными финансовыми активами менее уязвимым, в том числе посредством налогообложения. Но все же в других отношениях – например, когда у женщин появлялась возможность действовать относительно свободно в тех социальных областях, где раньше их дееспособность ограничивалась, или когда возникала необходимость в устранении религиозных барьеров, мешающих экономическим взаимодействиям, – финансы всегда были удивительно открытым миром. Постараемся разобраться во всех этих бросающихся в глаза парадоксах.

Ростовщики или банкиры? Торговля деньгами в Средневековье и Новом времени

Ближе к концу XIV века Франческо ди Марко Датини, знаменитый тосканский купец, с восхождением которого к вершинам европейской международной торговли мы знакомились в главе 4, сообщил нескольким деловым партнерам о своем намерении стать банкиром. Это решение вызвало немалое беспокойство у ближайшего окружения Датини: контрагенты опасались, что он может утратить свое доброе имя. В частности, друг и компаньон Доменико ди Камбио писал ему в августе 1398 года:

Я должен сообщить вам о слухах, которые до меня доходят. Многие говорили мне: «Итак, Франческо ди Марко хочет потерять доброе имя крупнейшего торговца Флоренции, стать менялой [chambiatore], а среди менял нет ни одного, кто не заключал бы ростовщических контрактов». В вашу защиту я отвечал, что вы хотите стать более великим купцом, чем когда-либо, и что, если вы собираетесь учредить банк [banco], то делаете это не ради ростовщичества. А мне отвечали: «Люди будут говорить иное: скажут, что он ростовщик [chaorsino]!» А я отвечал им: «Он не взялся бы за это, чтобы стать ростовщиком, ведь он завещает бедным все, что имеет». И другой ответил: «Не надейтесь, что его когда-нибудь снова будут считать великим купцом, да еще с таким добрым именем [buona fama] как раньше.

Датини не внял предостережениям и открыл свой banco на пару с младшим компаньоном. Однако всего пару лет спустя банк закрылся из-за преждевременной смерти компаньона. Судя по всему, репутация Датини не понесла какого-то непоправимого ущерба, и вполне вероятно, к тому времени великий коммерсант уже осознал, чем рискует, вступая на поприще финансиста.

Однако беспокойство его друзей и партнеров наглядно иллюстрирует глубоко укорененное в Средневековье общее неодобрение банковской и другой финансовой деятельности. Оно происходило из двух источников: во-первых, стремление к накоплению богатства осуждалось как алчность – то есть было смертным грехом. В этом банкиры и финансисты сталкивались с той же проблемой и тем же психологическим давлением, что и богатые торговцы. Во-вторых, они находились под постоянным подозрением в ростовщичестве, поскольку любая форма процентов по долгам считалась ростовщической согласно определенной интерпретации Библии, усиленной теологами-схоластами, особенно Фомой Аквинским. Основываясь на высказываниях классика греческой философии Аристотеля, тот утверждал, что деньги не порождают деньги (nummus non parit nummos). Под подозрением находилась не прибыль от экономических сделок вообще, а возможность извлечения прибыли из простого предоставления денег взаймы: «ростовщичество имеет место там, где нет производства или материальной переработки реальных товаров».

В отличие от накопления богатства, которое считалось весьма предосудительным, но все же не запретным, ростовщичество было формально запрещено (в первую очередь Церковью) или жестко регулировалось, по крайней мере теоретически, что создавало немало проблем в функционировании все усложнявшегося механизма экономики. Проблема частично решалась терпимостью к ростовщичеству, если им занимались евреи, поскольку они не были членами христианской общины. Но важнее то, что кредитование под проценты смогло стать частью экономики благодаря процветанию целого ряда практик, противодействие которым в итоге оказалось бесполезным, что тоже свидетельствовало о практической важности такого рода услуг. Типичным примером было сокрытие процентов за обменным курсом валют.

В результате в начале XIII века английский кардинал Роберт Курсон, некоторое время занимавший пост ректора Парижского университета, в трактате De usura («О ростовщичестве») утверждал, что оно должно считаться величайшим злом современности наряду с ересью. Эту точку зрения разделяло немало людей, если принять во внимание множество официальных осуждений этой практики и всевозрастающую суровость подобных высказываний с середины XII по середину XIII века. С другой стороны, сам накал этого осуждения, вероятно, отражает все большее распространение торговли деньгами, которая развивалась одновременно с начавшейся в Средневековье коммерческой революцией. Крупномасштабное банковское дело зародилось не в результате роста масштабов деятельности мелких менял, а стало итогом развития крупных коммерческих компаний, которые искали способ легко реинвестировать свою огромную прибыль.

Со временем теологии пришлось приспособиться к реалиям экономической жизни. Это отразилось прежде всего в постепенном накоплении «исключений» из запрета давать взаймы под проценты, что ясно видно в каноническом праве XII и XIII веков. Одним из самых первых исключений было установление различия между ростовщичеством частным и общественным, направленным на поддержание богатства учреждений. Так, например, религиозным учреждениям (монастырям, монашеским орденам, таким как тамплиеры, которые оказывали финансовые услуги королю Франции и так далее) позволялось заниматься ростовщичеством и заключать договоры ипотеки. Это был лишь первый шаг к окончательному признанию того, что некоторые услуги такого рода общественно полезны, а потому позволительны, по крайней мере в некоторых формах, и особенно если их оказанием занимаются правильные люди, то есть уважаемые профессионалы, а не «отъявленные ростовщики» (usurarii manifesti), которые бесстыдно и публично осуществляют эту деятельность, обслуживая в основном средние и низшие слои общества. В действительности такая реабилитация была частью более общего культурного процесса, завершившегося к XV веку, когда богатые и сверхбогатые получили наконец осмысленную роль в социуме: они копят богатство на общее благо, чтобы в кризисные времена общество могло использовать их личные ресурсы посредством займов.

Как бы там ни было в теории, на практике банковские услуги не позже конца XIII века стали процветающим бизнесом, особенно в Италии, которая играла ключевую роль в сфере финансов в Европе. Основным инструментом, позволявшим преодолеть запрет на ростовщичество, был переводной вексель, выдаваемый в одном месте, а оплачиваемый не только в другом месте, но и в другой валюте. Хотя большинство крупных банкиров позднего Средневековья пользовались большим уважением (иначе они не смогли бы удержаться на рынке), над многими деятелями финансового сектора по-прежнему тяготели подозрения в ростовщичестве, о чем свидетельствуют опасения друзей Датини, а также устойчивые предрассудки и общественное неодобрение, с которыми сталкивались евреи, которые в коллективном европейском воображении считались типичными ростовщиками.

Флоренция на самых ранних этапах развития, несомненно, была одним из главных финансовых центров Европы; на континентальных финансовых рынках в конце XIII – начале XIV века господствовала группа из трех семей – Барди, Перуцци и Аччайоли. Каждое из этих семейств начинало свою деятельность в сфере международной торговли, а потом уже переключилось на банковское дело, где всем им удалось добиться исключительного успеха и накопить огромное по меркам того времени богатство. Их операции были настолько крупномасштабными и сложными, что, по определению историка Эдвина С. Ханта, они стали первыми «суперкомпаниями» Европы. Для удовлетворения финансовых потребностей князей всего континента они часто действовали как консорциум.

Именно в данном рискованном бизнесе кредитования правителей они в конце концов потерпели крах: если папа римский оказался вполне надежным заемщиком (а также был чрезвычайно полезен в деле ограждения банкиров от любых обвинений в ростовщичестве), этого нельзя было сказать о королях Франции, Неаполя и других стран, особенно Англии.

Тосканский консорциум первоначально финансировал государей как Англии, так и Франции, но, когда закипела Столетняя война (1337–1453), ему пришлось выбирать службу кому-то одному; консорциум принял сторону Эдуарда III Английского – не только потому, что тот был крупнейшим заемщиком, но и для защиты собственных интересов, чтобы сохранить доступ к английской шерсти – сырью, необходимому для деятельности консорциума в текстильном производстве. Это привело к потере большей части французского бизнеса и к проблемам с возвратом сумм, одолженных королю Франции. Эдуард III любезно предложил возместить убытки, но этого так и не произошло, причем несколько лет спустя этот же король вынудил Барди и Перуцци согласиться на крупное сокращение своего долга. Убытки, понесенные вследствие сделок с Англией, добавились к убыткам, понесенным в делах с Францией, и усугубились внутренними проблемами после поражения Флоренции в 1341 году в дорогостоящей войне с сильным соперником – Пизой – за контроль над небольшим городом Лукка. В финансирование этой кампании внесли вклад все три семейства, и у них почти не осталось надежд на возврат инвестиций в полном объеме. В сложившейся вслед за тем ситуации неопределенности многие вкладчики, особенно иностранные, начали изымать свои средства. В результате в начале 1340-х годов все три банка разорились и были ликвидированы. Все это, наряду с последующим ущербом от эпидемии чумы 1348 года, привело к реструктуризации банковского сектора Тосканы и возникновению условий, благоприятных для возвышения семьи Медичи.

История семейства Медичи служит прекрасным примером того, как можно добиться и огромного богатства, и политической власти благодаря главным образом финансовой деятельности. Происхождение семейства до конца не выяснено, однако известно, что в XIII веке они, по всей видимости, занимались торговлей текстилем, а также деятельностью, связанной с их сельскохозяйственными угодьями в районе Муджелло к северу от Флоренции. Не подлежит сомнению лишь то, что изначально они не имели никакого отношения ни к крупномасштабной банковской деятельности, ни к международным финансам. Первые члены семьи, специализировавшиеся в данной сфере, начинали как компаньоны своего дальнего родственника Вьери ди Камбио, который с 1370-х годов считался одним из ведущих флорентийских банкиров. Франческо ди Биччи де Медичи был принят в фирму в 1382 году в качестве младшего компаньона Вьери. Он проявил себя очень способным и спустя восемь лет работы поднялся до должности старшего компаньона. Банк Вьери и Франческо имел филиалы в других городах Италии, включая Рим; римский филиал с 1385 года возглавил Джованни – младший брат Франческо. Именно он около 1397 года основал Банк де Медичи (Banco de’ Medici) во Флоренции и вступил в гильдию менял (Arte del Cambio).

Хотя по тосканским меркам Медичи были новичками в банковском бизнесе, их компания быстро добилась успехов. Поначалу рост был медленным, но уверенным, поскольку Джованни отличался осторожностью – несомненно, ценное качество в такую бурную эпоху, полную эпидемий и гражданских смут (установившийся было социальный порядок был нарушен в 1378 году восстанием чомпи – чесальщиков шерсти и рабочих текстильных производств, недовольных системой гильдий). Когда Джованни в 1420 году отошел от дел, первоначальный капитал банка в 10000 флоринов успел дать прибыль в размере свыше 151000 флоринов, три четверти из которых причитались Джованни (после его смерти в 1429 году наследникам досталось имущество стоимостью почти в 180000 флоринов). Характерное для Джованни стремление не вмешиваться в политику, которого он придерживался всю жизнь, но не свойственное некоторым из его потомков, по всей видимости, повлияло на его сына Козимо, который со временем стал фактическим, но при этом закулисным правителем Флоренции и прилагал всяческие усилия, чтобы оставаться в тени.

Козимо де Медичи (или Козимо Старшего) с юных лет готовили к должности будущего главы семейного банка, и его личная жизнь была подчинена потребностям компании. Из этих соображений он женился на графине де Барди, племяннице одного из младших компаньонов своего отца. Компаньон происходил из флорентийской семьи, принадлежавшей к старой богатой аристократии, хотя и значительно обедневшей. Это было только начало: со временем Козимо вступил в многочисленные и сложные связи с флорентийской экономической и политической элитой, сплоченной родственными узами. Это способствовало его возвышению не только как предпринимателя, но и как политика.

Что касается предпринимательства, он довел прибыль банка Медичи до беспрецедентного уровня. В 1420–1435 годах банк получил прибыль в размере более 186000 флоринов, то есть около 12000 в год – почти вдвое больше годовой прибыли, типичной для времен Джованни. В последующие годы прибыль еще больше возросла, так что в 1435–1450 годах она составила в целом 291000 флоринов – более 19000 в год. Из этой прибыли две трети достались Козимо и его брату Лоренцо, доля которых с 1443 года возросла до трех четвертей.

К 1457 году семья Козимо была самой богатой во Флоренции (следовательно, одной из богатейших в Европе). Если судить по catasto (реестру налогов на имущество), составленному в том году, она была в четыре раза богаче второго по богатству семейства. Отец Козимо, Джованни ди Биччи, никогда не поднимался выше третьего места в этом рейтинге. Значительной частью своего достояния Козимо был обязан римскому филиалу, извлекающему выгоду из привилегированных отношений с папой римским, длившихся большую часть XV века, поскольку управляющий этим филиалом также исполнял, как правило, должность генерального казначея при папском дворе. Деловые связи Медичи с Церковью заходили гораздо дальше, поскольку многие филиалы банка регулярно предоставляли ссуды кардиналам, епископам и другим высокопоставленным прелатам. Как отмечал историк Раймонд де Рувер, преимуществом для Медичи было то обстоятельство, что духовные лица, как правило, являлись более надежными должниками, чем миряне, поскольку они в большей степени опасались угрозы отлучения от Церкви за долги, к которой Медичи постоянно прибегали, пользуясь поддержкой папы, также постоянно находившегося у них в долгу.

Что касается политики, Козимо изначально считался сторонником «новых людей», исключительно очень богатых, стремившихся занять более видное положение в городе. Из-за этого его считали угрозой установившемуся в олигархической республике порядку, и поэтому в 1433 году была предпринята попытка его изгнания. Флорентийское правительство, побуждаемое коалицией могущественных старинных семейств, главным образом Альбицци, обвинило Козимо в стремлении поставить себя над рядовыми гражданами и свергнуть республиканское правительство. По этому обвинению Козимо был на некоторое время заключен в тюрьму; некоторые (те же Альбицци) требовали его казнить; и в конце концов его выслали.

Парадоксальным образом это послужило прологом к его возвышению вплоть до статуса фактического правителя Флоренции (то есть именно того, в стремлении к чему его обвиняли недруги), поскольку в следующем году город, разоренный очередной неудачной войной против республики Лукка, изгнал Ринальдо Альбицци и призвал Козимо. По свидетельству Никколо Макиавелли, великого флорентийского политического философа эпохи Возрождения, при въезде в город Козимо «встречали приветственными криками как благодетеля народа и отца своей страны». Это событие традиционно считается началом «тайного господства» Медичи во Флоренции; хотя Козимо постоянно жестко контролировал городское правительство, сам он редко и ненадолго занимал какие-либо официальные должности, а также воздерживался от произнесения публичных речей.

В 1434 году Козимо де Медичи спас Флоренцию от финансовой катастрофы. С этого года его деятельность как филантропа и покровителя искусств значительно расширилась, особенно после Флорентийского собора 1438–1439 годов, имевшего целью примирение католической и православной церквей в попытке защитить остатки Византии от экспансии Османской империи. Козимо, который сыграл важную роль в организации собора в своем городе, заинтересовался идеями неоплатонизма, высказанными на этом мероприятии представителями православия, что в конечном итоге побудило его спонсировать создание Платоновской академии во Флоренции и основать библиотеку имени Медичи в доминиканском монастыре святого Марка (она считается первой публичной библиотекой, основанной в Европе эпохи Возрождения), а также другие библиотеки. Однако такого способа вернуть обществу часть накопленного им огромного богатства (благодаря которому он также укрепил свое политическое влияние во Флоренции) ему было недостаточно, чтобы увериться в должном искуплении своих грехов; он сам понимал, что по крайней мере часть его доходов получена неправедным путем. Почувствовав, что жизнь подходит к концу (он умер в 1464 году), Козимо стал, как это было принято в Средние века, больше заниматься благотворительностью. Кроме того, ему удалось – что было возможно лишь для человека, поддерживавшего тесные деловые связи с Церковью, – получить папскую буллу об отпущении грехов, оплаченную пожертвованием монастырю Святого Марка во Флоренции.

После смерти Козимо главенство в семье Медичи и руководство банком перешло к его внуку Лоренцо Великолепному, который проявлял гораздо больший интерес к политике (как местной, так и международной), чем к предпринимательству, и полностью отошел от принципа Джованни ди Биччи, предпочитавшего не участвовать в государственных делах. Как и Козимо, Лоренцо формально не был правителем Флоренции, однако ими стали его потомки, получившие в 1532 году наследственный титул герцогов Флоренции при поддержке папы Климента VII (который сам происходил из рода Медичи). Способы, которыми Медичи использовали свое богатство для достижения амбициозных политических целей, будут рассмотрены ниже, в главе 10. Здесь необходимо высказать итоговое соображение: обретя высший дворянский титул, семейство Медичи нашло способ избежать рисков, связанных с предоставлением займов дворянам, без чего было почти невозможно достичь более высокого положения в международных финансовых кругах Европы позднего Средневековья. В одной только Флоренции кредитование высшей знати привело к краху банков Барди и Перуцци, но европейская история полна примерами подобного рода, и в Новом времени их стало только больше.

Возьмем в качестве примера немецких банкиров из Аугсбурга, другого выдающегося финансового центра Европы тех времен. Если Медичи очень выгодно сотрудничали с папой римским, то немецкие банкиры Фуггеры и Вельзеры своими достижениями были во многом обязаны связям с императором Священной Римской империи и семьей Габсбургов. Эти банкиры открывали филиалы в ключевых точках обширных владений Габсбургов, в частности в Антверпене, ставшем в первой половине XVI века экономической столицей Европы.

Антверпен, пожалуй, больше всех остальных европейских городов выиграл от заатлантической торговли на ранних стадиях ее развития – отчасти благодаря тому, что он тогда принадлежал Испании. В город прибывало множество пряностей из Африки и Азии (перец и мускатный орех), сахар с Антильских островов, а также неколониальные товары, включая английскую ткань (проходившую окончательную обработку и окраску во Фландрии), а также большое количество золота и серебра, которые испанцы доставляли из колоний в Америке для финансирования своих европейских дел и закупки товаров для развития колоний. Все это требовало наличия крупных капиталов и гибких финансовых услуг, чтобы поддерживать торговый баланс, перемещать активы по всему континенту (и все больше – через моря) и вообще обеспечивать плавный рост бурно развивающейся торговли и промышленности во Фландрии. Фуггеры и другие немецкие банкиры очень успешно вели эту игру, особенно во времена правления императора Карла V. Ситуация изменилась при его сыне, короле Испании Филиппе II, который в 1557 году обанкротился, нанеся значительный ущерб финансовому сектору Антверпена (и Аугсбурга). Вскоре после этого король Франции Генрих II самовластно сократил, а затем временно приостановил выплаты процентов, что еще больше осложнило ситуацию для многих аугсбургских фирм и привело к волне банкротств. Дела пошли еще хуже после начала восстания против испанского владычества, вспыхнувшего в Низинных странах в 1566 году.

Фуггерам, можно сказать, повезло: они пережили кризис (хотя и понесли значительный ущерб), однако их случай является показательным примером как опасностей, так и возможностей, характерных для деятельности банкиров, ведущих дела с верхушкой правящей знати Европы. Фуггеры переехали в Аугсбург в 1367 году и первоначально занимались текстильным и златокузнечным делом. Постепенно они расширили свой бизнес; начав с торговли золотом и ювелирными изделиями, во второй половине XV века они занялись прибыльным международным бизнесом по доставке папскому двору сумм, вырученных от продажи церковных бенефиций и индульгенций. Наибольшего богатства семья достигла при Якобе Богатом (1459–1525), который проявил себя исключительно успешным предпринимателем в горнодобывающем секторе (он основал крупнейший горнодобывающий центр того времени в богатом медью Нойзоле на территории нынешней Словакии), а также получал огромные прибыли от международной торговли пряностями и другими товарами.

Добыча полезных ископаемых была весьма зависима от благоволения императоров (начиная с Максимилиана I) и других феодалов, которое оплачивалось предоставлением финансовых услуг. Эта тесная связь между финансовой и политической властью лишний раз проявилась на выборах императора Священной Римской империи, которые выиграл Карл V, победив очень сильного противника (короля Франции Франциска I) огромной ценой: на подарки (фактически взятки) семи курфюрстам-выборщикам было потрачено 852000 гульденов. Из этой суммы 544000 гульденов собрал Якоб Фуггер – со временем он смог вернуть себе ее в полном объеме, что было настоящим подвигом, если учесть сложившиеся обстоятельства.

К концу жизни, в 1525 году, Якоб Фуггер, несомненно, был одним из богатейших людей Европы и даже, по мнению некоторых его современников, самым богатым в мире. Он также проявил себя как новатор в области благотворительности, основав в Аугсбурге Фуггерай, считающийся старейшим социальным поселением в Европе. Его племянник Антон, возглавивший семейный бизнес, одалживал еще больше денег династии Габсбургов и сыграл фактически ключевую роль в финансировании войн Карла V против распространения протестантизма. Антон также был очень успешен в международной торговле (несколько меньше в горнодобывающей промышленности) и к 1546 году увеличил активы компании примерно до 5,1 миллиона гульденов (унаследовав от Якоба два миллиона). Однако незадолго до смерти Антон столкнулся с серьезным финансовым кризисом: в 1557 году король Испании объявил дефолт по своему долгу. Это привело немецких банкиров в замешательство, в том числе в некоторой степени и Фуггеров (племянник и деловой партнер Антона, Ганс Якоб Фуггер, был вынужден объявить о личном банкротстве). Убытки семьи превысили один миллион гульденов.

К моменту смерти Антона в 1560 году состояние семьи, очевидно, сократилось примерно до 260000 гульденов – оценка, полученная путем вычитания задолженностей в размере 5,4 миллиона из общего объема активов в размере 5,66 миллиона гульденов. Кроме того, многие активы состояли из испанских и голландских долговых обязательств, которые было трудно взыскать. Семейная компания, однако, выжила и даже продолжала кредитовать Филиппа II, хотя после кризиса основными поставщиками финансовых услуг испанской короне стали генуэзские банкиры. После второго дефолта Филиппа II в 1575 году Фуггеры (которые на сей раз стали единственными, кого не коснулось прекращение платежей) значительно сократили свои отношения с королем, вероятно, из опасений продолжать столь рискованный бизнес. Дворянским титулом семья обзавелась давно: еще император Максимилиан I произвел Якоба Богатого в графы, этот титул получил и Антон, который, кроме того, женился на представительнице старой знати. Если в глубине души они еще оставались финансистами и торговцами, то их потомки пошли другим путем: постепенно вложили остатки семейного богатства в земли (компания была полностью ликвидирована в 1658 году), разделившись на три ветви, полностью одворянившиеся и ведущие аристократический образ жизни. И вновь новые деньги стали старыми, но что еще интереснее: остатки состояния, нажитого в значительной степени на финансовой деятельности, были вложены в землю и другие стабильные активы, что позволило им сохраниться до наших дней.