В 1960-х годах, когда женское движение набирало силу, безраздельная мужская власть на Уолл-стрит пошатнулась. Историю женщин – первопроходцев мира капитала рассказывает историк Паулина Брен.
  |   Эконс

28 апреля 1943 года в 9:30 утра зал Нью-Йоркской фондовой биржи (NYSE) гремел свистом, выкриками и улюлюканьем. Так зал встречал восемнадцатилетнюю Хелен Ханзелин, приступившую в этот день к обязанностям телефонного клерка в фирме Merrill Lynch, Pierce, Fenner & Beane. Хелен стала первой женщиной за 151-летнюю историю биржи, появившейся в зале в часы торгов. Если, конечно, не принимать в расчет девушку-музыканта из оркестра, игравшего на новогоднем вечере три года назад, как язвительно уточнила The New York Times.

Первая женщина-брокер на NYSE. Первая женщина в Гарвардской школе бизнеса. Первая женщина, ставшая партнером крупной фирмы на Уолл-стрит. Их портреты – вместе с портретами первых женщин-аналитиков, инвесторов и топ-менеджеров, рискнувших бросить вызов бескомпромиссно мужскому царству Уолл-стрит, – рисует историк Паулина Брен в книге «Волчицы с Уолл-стрит. Нерассказанная история женщин, которые хотели зарабатывать очень много денег».

«Тебе здесь не место!» – шепчет один из тех, кто находился на вершине биржевой иерархии, Элис Ярхо – первой женщине, получившей право постоянно торговать в зале NYSE. Несколько лет спустя Ярхо, ушедшая с биржи, уже возглавляет подразделение из 200 человек в Shearson American Express. Еще несколько лет – и сотрудники Lehman Brothers Kuhn Loeb, с которой объединяется ее фирма, объявляют ей бойкот. Мужчины пригрозили увольнением, если их заставят подчиняться Элис Ярхо.

«Волчицы с Уолл-стрит» написаны почти как киносценарий, но, похоже, у этого фильма пока нет хеппи-энда. «В 2022 году женщины составляли лишь 12% среди управляющих директоров и 16% руководителей и партнеров в частных инвестиционных компаниях. Менее одной десятой членов инвестиционных комитетов, где принимаются решения о прямых вложениях, занимают женщины. То есть женский взгляд обычно игнорируют при выработке стратегий, определяющих долгосрочное будущее для всех нас», – подводит итоги автор в заключительной главе.

«Эконс» публикует отрывок из книги «Волчицы с Уолл-стрит», которая недавно вышла в переводе на русский язык в издательстве «КоЛибри». Отрывок рассказывает о Мюриэл «Мики» Сиберт – легендарной финансистке, первой из женщин получившей место на NYSE.

Вплоть до XXI века NYSE работала как закрытый – и долгое время мужской – клуб с ограниченным количеством мест. Получение места фактически означало получение аналога современной торговой лицензии – право вести торги через собственную брокерскую фирму. Многочисленные «обычные» брокеры, принимавшие заявки у клиентов, могли участвовать в торгах только через членов NYSE. Место можно было купить, но только если удастся найти поручителей среди действующих членов. Женщины могли работать в секретариате биржи клерками, машинистками, посыльными – в зал биржи их даже физически не допускали (за исключением 1943–1947 гг., когда не хватало рабочей силы). Даже если женщина становилась гениальным аналитиком, как это удалось Мики, она должна была «одеваться как секретарша» и не имела права участвовать во встречах с клиентами.

Мики смогла добиться места на NYSE в том числе с помощью «юридической лазейки» – оказалось, что юридического запрета для женщин на членство в NYSE не существовало просто потому, что ее учредителям не пришло в голову, что женщина решится претендовать на такое. До Мики это никому действительно не приходило в голову. Мики Сиберт, «первая леди Уолл-стрит», известна еще тем, что добилась оборудования женского туалета на торговом этаже NYSE, пригрозив установить переносную кабинку прямо посреди зала. Этот трагикомичный эпизод стал одним из символов борьбы за базовые права женщин, показав, что равенство начинается с равных условий.

***

В 1954 году, когда Мики Сиберт пришла на Уолл-стрит, нью-йоркский финансовый центр был не только мужским бастионом, но и удивительно старомодным, почти провинциальным местом. Амбициозный выпускник университета Лиги плюща, мечтавший разбогатеть, вряд ли выбрал бы билет в один конец на биржевой пятачок; скорее он грезил о карьере в корпорации – о том, как однажды поднимется по служебной лестнице и возглавит компанию. На Уолл-стрит платили прилично, но не ошеломляюще, а конкуренция была, мягко говоря, вялой. У каждой фирмы имелась своя клиентская база, переходившая из поколения в поколение. Morgan Stanley без труда подключала свою – и «одного звонка из-за одного из тех столов с откидной крышкой… хватало, чтобы привлечь 100 или 200 млн долларов». Инвестиционных банкиров нанимали главным образом по родству и знакомствам: нужная школа, нужное происхождение, а затем – похлопывание по плечу с приглашением присоединиться к остальным джентльменам в финансовом квартале. Как вспоминал один из обитателей: «Это и впрямь походило на тайное общество».

Обычных ресторанов в районе Уолл-стрит было наперечет – отчасти потому, что помещения на уровне улицы отводились под банки. Обедали внутри зданий финансовых институтов, в строго иерархическом наборе столовых: от кафетериев для рядовых сотрудников до ресторанных залов для руководства и частных клубов с великолепными видами, «мужским» декором и правилом «только для мужчин». «Клуб банкиров» (Bankers' Club), располагавшийся на вершине Эквитэбл-билдинга, славился не только головокружительными панорамами, но и четырьмя обеденными залами с десятиметровыми потолками, а также главным холлом, где стояли напольные пепельницы и расстилался один из крупнейших восточных ковров Америки. В «Клубе фондовой биржи» к стенкам туалетных кабинок были привинчены подставки для сигар – на идеальной высоте, чтобы, так сказать, заниматься всеми делами одновременно. Downtown Association славилcя «широкими лестницами, старинными столами и открытыми каминами»; ланч-клуб на Уолл-стрит, 63, прозвали «Мальчишеским клубом» (Boys' Club) – здесь вступительные взносы были ниже, и молодые финансисты его обожали; а необъятный Wall Street Club представлял собой «бесконечное пространство кресел, столов и ковров». Очередь на вступление в самые эксклюзивные Recess Club и Broad Street Club тянулась годами.

Все эти заведения, вне зависимости от размера и престижа, предлагали обед по сходной цене и удобное место для заключения сделок. Это были мужские клубы в мире, который и без того был «клубом для своих», как подметил Мартин Мейер в 1955 году: «Что недобирает кухня, с лихвой восполняет атмосфера – просторная и насквозь мужская: женщин допускают сюда крайне редко, если вообще допускают».

Мики Сиберт была бунтаркой именно потому, что пробивалась в этой среде и теперь регулярно посещала обеды Нью-Йоркского общества аналитиков ценных бумаг – еду привозили из соседнего ресторана Coachman, а официанты слишком медленно уносили грязные тарелки, пытаясь подслушать инсайдерскую информацию. Шел 1957 год; Мики была восходящей звездой в аналитике новой авиационной отрасли, но с каждым днем ее возмущение нарастало. Жалованье за два года удвоилось и составляло теперь 130 долларов в неделю, но это было значительно – возмутительно! – меньше, чем получали мужчины.

Единственный способ добиться прибавки – сменить место. Один из ее контактов, Эдди Рикенбакер – бывший летчик-истребитель, а теперь генеральный директор Eastern Airlines, – вызвался помочь и познакомил ее с двумя друзьями-банкирами: одним из Kuhn, Loeb & Co., другим из Smith Barney. Обе конторы относились к фирмам первого эшелона, и ни одна прежде не брала женщин ни на какую работу, кроме секретарской. Но из уважения к «капитану Эдди» они согласились провести собеседование. Мики была готова блеснуть, показать все, на что способна. Но на первой же встрече банкир объявил: ездить в командировки как представителю фирмы ей не позволят (это ведь работа с клиентами!); а на второй ей сообщили, что в лифте от нее будут ждать шляпку и белые перчатки – «как и от остальных «девочек».

Она поблагодарила и ушла. Следующим шагом стал отдел трудоустройства Нью-Йоркского общества аналитиков ценных бумаг – она попросила разослать свое резюме. Ни одна фирма не откликнулась. Ладно, решила Мюриэл, имя придется сменить: она попросила разослать вторую партию резюме, но теперь с инициалами «М. Ф. Сиберт» вместо полного имени. (Практика была общепринятой: так же поступала Мэри Ренн, аналитик из Merrill Lynch и любительница гренок с сыром. А еще раньше – Изабел Бенхем, пришедшая на Уолл-стрит в 30-е годы, а к 60-м – ставшая крупнейшим экспертом по железнодорожной отрасли и первой женщиной-партнером крупной фирмы Уолл-стрит; она подписывалась как И. Гамильтон Бенхем.) Предложение пришло почти мгновенно: должность аналитика за 9500 долларов в год в брокерско-инвестиционной фирме Shields & Co.

Но вскоре ситуация повторилась: хотя Мики и привлекала серьезные институциональные фонды, включая National Aviation, ее базовая ставка по-прежнему составляла 9500 долларов. Когда Shields & Co. взяла двух мужчин, только что окончивших бизнес-школу, на 8800 в год, Мики пришла в ярость. Партнеры вызвали ее и предложили поднять жалованье до 12500.

«Вас это устроит?» – спросили они.

Нет, не устроит. Коллега-мужчина на точно такой же должности получал 20000 в год – на том основании, что у него семья, которую надо кормить. У Мики семьи не было.

***

Однако к 60-м годам Уолл-стрит начинала меняться – отчасти потому, что менялся и сам Нью-Йорк. В первый рабочий день мэра Джона В. Линдсея, 1 января 1966 года, город замер: два профсоюза парализовали его грандиозной транспортной забастовкой. Следом произошла очень длительная забастовка учителей, а в 1968 году девятидневная стачка мусорщиков завалила нью-йоркские улицы сотнями тысяч тонн отходов – кучи «громоздились по грудь. Тротуары были усеяны яичной скорлупой, кофейной гущей, пакетами из-под молока, апельсиновыми корками, пустыми пивными банками».

На фоне нарастающих волнений и городского хаоса набирали обороты технологии и стремительно росли объемы торгов. В 1965 году старый добрый тикерный аппарат начали заменять моделью 900-й серии – устройством, печатающим девятьсот знаков в минуту и способным обрабатывать до 10 млн акций в день.

На Уолл-стрит появился новый тип игрока: так называемый «стрелок», практиковавший молниеносную торговлю. Он мог выбросить на рынок и мгновенно изъять крупный пакет акций так же стремительно, как дернуть рычаг игрового автомата (есть мнение, что термин «бесшабашные годы» появился именно из этой спекулятивной торговли). Джон Брукс, описывая 60-е годы, видит в «стрелках» – новых управляющих капиталом – радикальный переворот на Уолл-стрит:

«С 1965 года на Уолл-стрит не осталось почти ничего прежнего. Самой заметной переменой стал триумф молодости… Конец шестидесятых на головокружительно краткий миг превратился в звездный час юного вундеркинда – бакенбардистого «стрелка». Кто же был этот молодой человек? Выходец из благополучной семьи среднего достатка, нередко с дипломом престижной бизнес-школы; ему не было и тридцати – а часто и того меньше; он щеголял в рубашках в дерзкую полоску и широких гладких галстуках; излучал уверенность и осведомленность, граничившую с наглостью, и направо-налево сыпал модными клише: «эффективность», «концепция», «инновации», «синергия».

Для «стрелков» все определялось эффективностью – качеством, которое еще недавно ценилось куда ниже, чем нужные связи в нужных кругах. Одним из самых знаменитых «стрелков» был Джеральд Цай, о котором Newsweek писал, что он «излучает абсолютное хладнокровие».

Инвестирование вдруг превратилось в азартную игру, и те, кто умел сохранять «холодную голову», неизбежно оказывались на вершине. «Стрелки» Уолл-стрит и студенческие бунтари 60-х – две стороны одной медали: и те и другие были движимы жаждой перемен. Когда студенты Гарварда захватили Юниверсити-холл, одним из их требований было закрыть Гарвардскую школу бизнеса – эту «группу поддержки» американского капитализма – навсегда. Но Лиллиан Хобсон (первая афроамериканка среди студентов Гарвардской школы бизнеса. – Прим. «Эконс») и другие чернокожие студенты бизнес-школы вовсе не хотели, чтобы она исчезла; они хотели, чтобы она стала доступнее.

На первом курсе они убедили декана: если он добьется корпоративного финансирования стипендий, они сами помогут набрать чернокожих слушателей на следующий год. Им удалось привлечь 27 человек – в основном из исторически афроамериканских колледжей. Следующим шагом стало создание Союза афроамериканских студентов (Afro-American Student Union, AASU): активисты доказывали, что такая организация поможет справиться с одиночеством, которое пережил каждый из них. Речь шла не только о товариществе, но и о вещах куда более простых – например, где найти парикмахерскую, в которой владеют техникой стрижки курчавых волос. Первое собрание нового Союза состоялось, когда Лиллиан училась на втором курсе. Она и трое соучредителей AASU вышли вперед и подняли бокалы за новых однокурсников.

***

Мики Сиберт работала теперь в Stearns & Co. – ее сделали партнером, – но больше всего на свете она хотела играть в высшей лиге, там, где заключались крупнейшие сделки. Однако женщине стать партнером в одной из ведущих фирм было практически невозможно. Маленькие брокерские конторы охотнее принимали женщин, но даже там условия зачастую оказывались удушающими. Мики зашла в тупик. Она стремилась к большему, но никто не намеревался ей этого дать.

За обедом она поделилась переживаниями с другом, Джеральдом Цаем – суперзвездой «стрелков» Уолл-стрит, – и тот неожиданно предложил обойти систему напрямую: «Не говори глупостей. Идти тебе некуда. Купи место на бирже и работай на себя».

– Это ты говоришь глупости, – ответила она. – На бирже нет женщин.

– Не думаю, что есть закон, который это запрещает.

В тот же вечер Мики засела за устав NYSE и убедилась в правоте Цая: нигде не было сказано, что женщина не может подать заявку на место. Впрочем, формальное право подать заявку – это одно; добиться фактического разрешения купить место – совсем другое.

И все же Цай посеял в ее голове зерно идеи, и полгода спустя Мики обратилась к одному из чиновников NYSE: «Могу ли я купить место – или это просто загородный клуб?» Тот намекнул, что, если биржа проигнорирует ее заявку, это создаст для самой биржи юридические риски. В конце концов, к тому времени уже действовали федеральный Закон о равной оплате труда 1963 года и Закон о гражданских правах 1964 года, запрещавшие дискриминацию при найме по признаку расы, цвета кожи, вероисповедания, национального происхождения или пола. Нет, дискриминация, конечно, чудесным образом не испарилась – до этого было далеко, – но теперь появился легальный механизм, чтобы ее оспорить.

Оставалось еще одно препятствие: место на NYSE в 1967 году, на фоне растущего рынка, стоило немалых денег. За освободившееся место просили 445000 долларов – более 4 млн по нынешнему курсу.

Однако 7 декабря 1967 года Мики Сиберт все же решилась: подписала условный договор купли-продажи и внесла 20% от стоимости места. Теперь предстояло выполнить еще два условия: найти двух действующих членов NYSE в качестве поручителей и банк, готовый выдать кредит на оставшиеся 80%.

Те, кто когда-то обещал за нее поручиться, при ее появлении вдруг находили повод ускользнуть. Девять человек отказали, прежде чем она нашла двоих, согласившихся выступить гарантами. (Один из них позже признавался, что Совет управляющих NYSE расспрашивал его о личной жизни Сиберт – вопрос, который никогда не возникал при утверждении мужчин.) Что же касается банковского кредита, то Мики уже вела дела с Morgan Guarantee. Банк выразил готовность предоставить заем при условии получения ею места (рассчитывая, что этого не случится), но письменное подтверждение давать отказался. (Документ, который, насколько Мики было известно, ни разу не требовали ни от одного мужчины, покупавшего место на бирже.)

Для женщин получить кредит на любую сумму было крайне непросто. The Wall Street Journal опубликовал материал о том, как в 1971 году недавно разведенная женщина обивала пороги банков, пытаясь получить 500 долларов на лечение дочери, – пока один кредитный менеджер не согласился выдать заем. При условии, что она с ним переспит. Как уклончиво сообщил корреспондент: «Джен Эддинс получила свой кредит, но поклялась, что никогда больше не допустит такой отчаянной ситуации». Лишь в 1974 году будет принят Закон о равных возможностях кредитования (Федеральный закон, запрещающий дискриминацию при выдаче кредитов по признаку пола, расы, религии и семейного положения. До его принятия женщинам часто требовалось поручительство мужа) – специально для того, чтобы женщины получили равное право на заем и кредитную карту без мужской подписи в качестве поручительства.

Но пока на дворе стоял 1967 год, и Мики столкнулась с нешуточными препятствиями. В конце концов кредит гарантировал Chase Manhattan Bank – благодаря другу, ради которого она ранее пошла на риск. Правда, позже выяснилось: сотрудники Chase, как и их коллеги в J.P. Morgan, рассчитывали, что выдавать этот кредит им так и не придется.

Однако пришлось. 28 декабря 1967 года Мики официально стала членом Нью-Йоркской фондовой биржи – первой женщиной в ее истории. Выплатив остаток из 445000 долларов и вступительный взнос в 7515 долларов, она явилась в офис с тремя бутылками французского шампанского – праздновать. Свой членский значок она называла «самым дорогим украшением на свете». Эта побрякушка ценой почти в полмиллиона не отличалась особой красотой: белая металлическая бляшка с тисненым красным номером 2646. Поскольку вся система NYSE создавалась мужчинами и для мужчин, значок пристегивался зажимом к нагрудному карману мужского пиджака. Мики отнесла его к ювелиру – узнать, можно ли переделать крепление, – но, узнав, что работа обойдется в 11 долларов 50 центов, Мики, до мозга костей человек среднего класса, предпочла английскую булавку. Иногда она представляла, как эта эмблема стоимостью в полмиллиона смотрелась бы на вечернем платье в пол.

Подобно самой бирже, пресса была не в восторге от появления Мики в торговом зале. Один из заголовков ворчливо констатировал: «Теперь и девочки хотят поиграть». Поступок Мики многие сочли неслыханной дерзостью. Это был не просто мужской мир – это было место, где мальчики могли оставаться мальчиками, со своими обрядами и ритуалами: например, осыпать тальком новичков и будущих женихов.

The New York Times отвела Мики первую полосу, но при этом поспешила успокоить встревоженных читателей: друзья описывали ее как «живую, энергичную, лет сорока» (ей было тридцать восемь). Газета также сообщала, что при «росте метр шестьдесят два» она надеется сбросить в новом году десять килограммов, выкуривает «пачку сигарет True в день, не затягиваясь», «живет в квартире на Верхнем Ист-Сайде, говорит с легким акцентом уроженки Среднего Запада, любит бридж и гольф и подумывает записаться на кулинарные курсы». Иными словами – «девочка». Безобидная. (В том же году в Salomon Brothers устроилась Джинни Кларк – первой в истории женщиной-стажером на трейдинге. Ей не раз давали понять, что она здесь «для галочки», а когда группа завершила стажировку, мужчины получили золотые часы, а она – кролика [в то время с его помощью определяли беременность]: посыл был предельно ясен – все, ты закончила, теперь иди беременей.)

Опасения, что Уолл-стрит изменится, рассеялись, когда Мики дала понять: ее революция будет символической. Газеты сообщали: «миниатюрная блондинка не будет появляться в торговом зале… а откроет собственную брокерскую контору… операции непосредственно в зале будут вести либо сотрудник ее фирмы, либо «двухдолларовые» брокеры, зарабатывающие на покупке и продаже акций для других фирм». Она купила место, чтобы основать собственную фирму и получить больший контроль над операциями с ценными бумагами; спускаться в торговый зал и нарушать покой того «моря мужчин в темных костюмах», заворожившего ее при первом посещении биржи еще подростком, она не собиралась. Мики открыла фирму Muriel Siebert & Co., Inc. в первый рабочий день 1968 года и собиралась разрекламировать ее листовкой, в которой представляла себя как «Первую леди Нью-Йоркской фондовой биржи». Но когда она подала макет на утверждение в NYSE, председатель биржи потребовал изменить формулировку. Первая леди, заявил он, – это по определению его жена.

Год спустя, в 1969-м, писатель Мартин Мейер, в свое время наблюдавший за Уолл-стрит пятидесятых с ее «мужским духом», выпустил роскошный альбом с портретами 62 молодых и блестящих трейдеров, брокеров и инвесторов Уолл-стрит – ее «стрелков». Разумеется, в книгу попал Джеральд Цай – но и Мики Сиберт тоже: единственная женщина в издании под названием «Новый вид обитателей Уолл-стрит: молодые люди, которые делают деньги».

В статье, посвященной ей, Мики объяснила, почему не стала выходить в торговый зал, «несмотря на настоятельные призывы женских журналов». Потому что она «вполне могла заплатить за эту работу биржевым брокерам, а ей нужны были все друзья, каких только можно заполучить. А откуда им взяться, если она посягнет на мужскую святыню – торговый зал? Разве кто-нибудь из Лиги Люси Стоун…» (Лига Люси Стоун – ранняя феминистская организация, боровшаяся за право женщин сохранять девичью фамилию после замужества).

Впрочем, Мики всегда подстраховывалась. Она знала: как владелица маленькой брокерской фирмы и как женщина она запросто может прогореть. Поэтому еще до покупки места она, не привлекая внимания, сдала экзамен, дававший право работать в торговом зале NYSE, – на случай, если вдруг что-то пойдет не так.