Изготовление нитей, а затем и тканей – ремесло, зародившееся на заре человечества и способствовавшее становлению цивилизации. Историк Элизабет Уэйленд Барбер – о том, как текстильное искусство, которым тысячелетия занимались женщины, стало мощной экономической и социальной силой.
  |   Эконс

Большинство подробностей о жизни женщин в древности навсегда скрыты от исследователей. Слишком многое потеряно с течением времени, а в древних текстах – египетских, месопотамских, греческих – упоминания о женщинах, а тем более об их занятиях и быте, крайне скудны. И все же один достоверный источник сохранился: это ткани. Мир нитей и узоров открывается как на кусочках тканей, которые находят археологи, так и на обнаруживаемых в раскопках изображениях людей.

Почему текстиль стал преимущественно женским искусством? Похоже, вопрос разделения «мужских» и «женских» видов деятельности зависел в том числе от их сочетаемости с уходом за детьми, которым занимались матери. Прядение, ткачество и шитье подходят под это требование идеально: это занятия, которые легко прервать и возобновить в любой момент, они относительно безопасны для ребенка и вполне выполнимы дома, рассказывает историк Элизабет Уэйленд Барбер в книге «Связанные одной нитью».

Благодаря следам текстиля, одного из немногих по-настоящему изученных «женских» продуктов, можно узнать о жизни женщин в древности довольно много. Например, какие юбки носили девушки в Центральной и Восточной Европе 20000 лет назад (чрезвычайно короткие). Или что ассирийские женщины обладали личной собственностью и могли заниматься текстильным бизнесом. Или что гетеры в Афинах подрабатывали на досуге изготовлением мелких текстильных изделий, например лент для волос, которыми афинянки подвязывали кудри. Однако дело вовсе не только в подробностях быта.

Начиная от найденного во Франции, в пещерах Ласко, древнейшего из сохранившихся образцов шнура возрастом около 17000 лет, исследования тканей позволяют проследить судьбу одного из величайших открытий в истории человечества – изобретения способа изготовить нити любой длины и прочности путем скручивания коротких волокон. Оно превратило женский труд в мощную экономическую силу и по влиянию на развитие человечества стоит в одном ряду с открытием способа использовать силу пара во времена промышленной революции, доказывает Барбер. И напоминает о том, что движущей силой самой промышленной революции, которая создала контуры современного мира, также стали связанные с текстилем изобретения: механический ткацкий станок, прядильная машина «Дженни», хлопкоочистительная машина.

Впервые опубликованная более 30 лет назад (в оригинале под названием Women’s Work: The First 20,000 Years. Women, Cloth, and Society in Early Times), книга Барбер стала классикой – в том числе благодаря сочетанию этнографических, археологических и исторических контекстов, которыми оперирует автор. А также тому изяществу, с которым Барбер лично реконструировала древние ткацкие практики на своем домашнем ткацком станке.

«Эконс» публикует фрагмент из книги Барбер «Связанные одной нитью», которая впервые выходит на русском языке в издательстве «КоЛибри».

Ткань для караванов

В 1925 году археолог, работавший в Центральной Турции, обнаружил конечный пункт одного из важнейших караванных путей древнего Ближнего Востока – в городе, который в древности назывался Каниш. Его современное имя – Кюльтепе – дословно означает «пепельный холм». Это типичное название для ландшафта Турции, где люди жили, воевали и жгли города друг друга на протяжении тысячелетий. Каниш не стал исключением: его сровняли с землей во второй половине XVIII века до н.э., примерно через двести лет после того, как ассирийцы, преодолев 600 миль в западном направлении в поисках металлов, основали здесь торговую колонию – карум. Из клинописных источников известно, что таких карумов было более двадцати и карум Каниш являлся крупнейшим из них. Более того, он стал центром всей торговой сети. (Второй карум из этого списка был недавно открыт и раскопан в Аджемхёюке, чуть западнее.) Сам город Каниш, населенный коренными жителями, располагался на вершине высокого холма, сложенного из культурных слоев – следов вековой жизни. Дома на Ближнем Востоке традиционно строились из необожженного кирпича, который редко служил дольше нескольких десятилетий. Когда жилище ветшало, его просто ровняли с землей и возводили новое прямо поверх старого. Так холмы-города росли довольно быстро, и сегодня они по-прежнему заметны в ближневосточном ландшафте. Высота, впрочем, имела и стратегическое значение: чем выше город, тем труднее было его штурмовать, особенно если природный или искусственный склон дополняла стена-крепость.

В Канише ассирийский карум располагался сразу за пределами укреплений города. Именно там селились иноземные торговцы, вели свои дела и хранили документацию – к счастью для нас, на глиняных табличках с клинописью, прекрасно сохранившихся сквозь тысячелетия. До нас дошли отчеты об их сделках с местным царем и его чиновниками: те осматривали товары каждого прибывающего каравана и изымали внушительную долю в зачет импортного налога, прежде чем торговцам позволялось выйти на рынок. (Тем не менее прибыль, составлявшая до 100%, явно позволяла воспринимать подобные поборы философски.)

Сохранилось также множество писем, которые жены этих купцов писали им из далекого Ашшура, столицы Ассирии. И писали они не только о семейных событиях, но и – весьма охотно – о более деловых вещах. Некоторые из этих женщин – жены, дочери, сестры – вели собственный бизнес, поставляя ткани своим родственникам почти за тысячу километров, в Анатолию, и извлекали из этого весьма ощутимую прибыль, распоряжаясь ею по своему усмотрению.

Основой торговли для ассирийских мужчин были прежде всего металлы. Анатолия славилась залежами серебра, золота и меди. Но для того, чтобы превратить мягкую медь в по-настоящему прочную бронзу, пригодную для изготовления инструментов и оружия, требовалась еще одна составляющая – олово. У ассирийцев был доступ к источникам олова, находившимся далеко к востоку от Ассирии, и это олово они перевозили сначала в сам Ашшур, а затем частично – в Сирию и Анатолию. Однако олово – материал тяжелый. Слишком тяжелый, чтобы груженный им осел мог принести хоть сколько-нибудь заметную прибыль. Зато если к олову добавить текстиль – а он, напротив, объемен, но легок, – получается хорошо сбалансированная и по весу, и по стоимости ноша. Так что олово и ткани – вот что ассирийские купцы перевозили почти двести лет из Ашшура в северной Месопотамии в торговые колонии Центральной Анатолии. Олово принадлежало самим торговцам. А вот значительная часть тканей была произведена женщинами и оставалась их собственностью – об этом мы узнаем из многочисленных мелких глиняных табличек, передающих детали с почти документальной точностью.

Ассирийские ткани пользовались большим спросом в Анатолии, и женщины старались успеть соткать еще хоть пару отрезов перед тем, как отправится следующий караван. Они напрямую вели переговоры с погонщиками: договаривались, кто и что возьмет с собой в дорогу. Лучше всего мы знаем одну такую деловую женщину – Ламасси, жену купца по имени Пушу-кен. Именно от нее до нас дошло больше всего писем. В своих посланиях она сообщает мужу сухие четкие деловые сведения: «Кулума везет тебе девять полотен, Иди-Суэн – три; Эла отказался брать ткани; Иди-Суэн отказался принять еще пять полотен».

Погонщики должны были тщательно грузить своих ослов: путь через горы был долгим и тяжелым. В одном из писем отправитель даже предостерегает получателя: не перегружай животных. Ткани укладывали в защитные мешки или свертки – обычно по пять отрезов в один тюк, хотя иногда и больше. Их могли сортировать по качеству – обычные и дорогие, – а сам мешок запечатывался женщиной-отправительницей. Большая часть олова также обертывалась в специальные ткани (которые потом продавались вместе с содержимым) и плотно запечатывалась. Но немного олова всегда оставляли в «свободной» форме, без упаковки и пломбы, чтобы погонщик мог по дороге обменивать его на еду, ночлег или мелкие услуги. Олово было столь востребованным, что фактически заменяло деньги. (Монеты – первые настоящие деньги – появятся лишь спустя 1500 лет.) Из записей известно, что один из ослов, направлявшихся в Каниш, вез 26 отрезов ткани двух видов, 65 единиц запечатанного олова и девять единиц незапечатанного. Обычно груз распределяли на две боковые сумки, в каждую клали по 10–12 полотен и/или немного олова, а поверх укладывался меньший тюк – с несколькими отрезами, «свободным» оловом и личными вещами самого погонщика.

Достигнув места назначения, торговцы продавали ткани и олово по максимально выгодной цене, предварительно заплатив местным властям налог на импорт – натуральный, разумеется. После этого они отправляли женщинам назад не только прибыль от продажи тканей, но и рекомендации: что пользуется спросом, а что – не очень. В одном из писем Пузур-Ашшур обращается к Вакартум (по-видимому, дочери Ламасси). Он сообщает, что посылает ей одну мину серебра (примерно 453 грамма), и просит соткать еще таких же тонких тканей, как та, что он только что получил. Желательно, чтобы она отправила их с тем же погонщиком, который привезет ей плату. При этом он уточняет: «Пусть они расчешут одну сторону ткани, но не стригут ее; переплетение должно быть плотным». А еще, добавляет он, не надо больше присылать «абарнские» ткани: видимо, продать их трудно, потому что вкусы в Анатолии отличаются от ассирийских. Но это вовсе не значит, что ткать не надо. Напротив, он подводит итог: «Если не успеешь соткать тонкие ткани (к моменту отправки каравана), как я слышал, их и там можно купить. Купи для меня и пришли».

Из подобных коротких замечаний мы можем заключить, что в отличие от женщин более поздних эпох, строго запертых в гаремах, эти ассирийки пользовались куда большей свободой: они могли выходить на рынки, покупать ткани у других женщин или приобретать шерсть, чтобы ткать новые. Они также напрямую вели дела с погонщиками ослов, а иногда даже поручались за мужей в юридических вопросах во время их отсутствия. Разумеется, говорить о равенстве прав пока не приходится. Современные этим событиям брачные контракты из южной Вавилонии свидетельствуют, что, если женщина отказывалась продолжать жить с мужем, ее могли... утопить. Тогда как если уходил он, ему просто надлежало выплатить штраф. Тем не менее женщины обладали личной собственностью и могли заниматься бизнесом от своего имени. Так, на одной табличке с перечнем приданого указаны набор мерных гирь и цилиндрическая печать в отдельной коробке – все, что нужно для самостоятельной торговой деятельности. В другом брачном договоре старовавилонского периода упоминается следующее приданое: четыре раба или слуги, серьги и браслеты из золота и серебра, «один сикль золота в виде кольца для ноздри», а также десять платьев, 20 головных уборов, одеяло, два плаща, кожаная сумка. Среди предметов быта также значатся: огромный котел, два жернова для помола муки, четыре сундука, кровать, пять стульев, корзина, два подноса и два кувшина с маслом, одно из них ароматное.

Не каждая девушка получала столь щедрое приданое. Из десяти брачных табличек, собранных и опубликованных Стефани Дэлли, лишь в двух упоминаются ткацкие станки. Самая бедная невеста получила в приданое: две кровати, два стула, один стол, два сундука, а также два жернова и два пустых кувшина. Десять шекелей серебра, внесенные семьей жениха в качестве задатка, как гласит запись, были привязаны к подолу платья девушки. По обычаю, когда невесту «передавали» и жених ее официально принимал, задаток автоматически возвращался и сделка считалась завершенной. Но перечень приданого имел куда более важную функцию: он обеспечивал женщине защиту в случае развода или вдовства. Все, что принадлежало ей лично, подлежало возврату, и родня мужа не могла это оспорить или присвоить.

Мы, разумеется, не знаем, как часто такие правила соблюдались на практике. Но тот факт, что они были зафиксированы на глине – в форме юридически обязывающего документа, – уже о многом говорит. Он указывает на существование института женской собственности и защищенных прав, а также на осознание того, что эти права могут быть нарушены, если заранее не прописаны четко и однозначно. Такой подход к женской собственности, а вместе с ним и признание женского вклада в экономику семьи позволили некоторым женщинам – особенно тем, кто занимался торговлей тканями, – обрести относительную независимость и влиять на распределение богатства между поколениями. Через приданое – как движимое, так и недвижимое – матери могли передавать дочерям не только имущество, но и возможность действовать.

Если же, как в случае с Ламасси и Вакартум, у женщины не было собственных овец, добыть шерсть для следующей партии тканей становилось задачей не из легких. В трех разных письмах Ламасси просит мужа прислать ей шерсть прямо из Анатолии, жалуясь, что в Ашшуре она сейчас стоит безумно дорого. (В одном из этих писем она даже просит спрятать серебро внутри тюка с шерстью, чтобы не привлекать внимания налогового сборщика, который, судя по всему, взял ее на заметку.) Отправлять шерсть из Анатолии было делом необычным, но вполне осуществимым. Обычно мужчины планировали скупать в Анатолии золото и серебро, чтобы затем отправить их домой. Но если серебро оказывалось в дефиците или вдруг появлялся другой прибыльный товар, например особенно красивые анатолийские ткани (в некоторых письмах упоминаются «красные»), годилось и это. Поскольку золото и серебро весили куда меньше, чем эквивалентные по стоимости ткани или олово, караваны, возвращавшиеся в Ассирию, были заметно легче тех, что шли в Анатолию (часть ослов, кстати, продавалась прямо в каруме). А значит, места для шерсти хватало с избытком. Иногда мужчины даже вкладывали в тюки подарки для жен, например украшения. Женщины тоже не оставались в долгу: время от времени они отправляли мужьям в Анатолию «выгодные покупки». Так, в одном из писем, адресованном Пушу-кену, упоминается, что Ламасси недавно отправила десять тканей с одним караваном, а с другим погонщиком – тюк с минералами.

Но деньги, которые эти женщины зарабатывали, были предназначены вовсе не для пустых прихотей. Их использовали прежде всего на ведение хозяйства, уплату налогов и закупку сырья для следующего цикла ткачества. Поэтому они и возмущались столь остро, когда мужчины задерживали выплаты. Вакартум пишет брату, что он отговорил ее обращаться к поверенному и она ему поверила, сделала, как он сказал. «А теперь, – пишет она с горечью, – я значу для тебя еще меньше, чем заложенная рабыня, потому что даже рабыне ты хотя бы регулярно отмеряешь порцию еды, а мне приходится жить в долг». Она жалуется, что брат присвоил себе мину золота, которую ее муж отправил ей как прибыль от проданных тканей. Она перечисляет их подробно – всего 15 отрезов хорошего качества: «Все это – мой труд, мои изделия, отданные на продажу ради дохода… Мое золото ты забрал! Я умоляю тебя… пришли его с первым же караваном и дай мне силы держаться!»

В письмах мелькают заманчивые, хоть и фрагментарные, сцены из повседневной жизни этих женщин. У Ламасси было несколько детей: старшие сыновья уехали к отцу в карум Каниш, а дочери остались в Ашшуре, несомненно, обучаясь ткачеству, помогая матери. Вакартум, судя по всему, была старшей дочерью и вела собственное дело: как мы видим из ее писем, она ткала ткани на продажу, живя, по-видимому, уже в своем доме. Кроме того, она была жрицей, а ее муж, как и братья, занимался торговлей в Анатолии. Но были и другие люди в доме Ламасси – это становится ясно из письма, которое она адресует мужу, Пушу-кену: «Что касается того, что я не прислала тебе ткани, о которых ты писал, пусть сердце твое не гневается. Девушка повзрослела, и мне пришлось сделать пару плотных тканей для повозки (или – для церемонии). Кроме того, я сшила что-то для членов дома и детей. Поэтому я не смогла отправить тебе ткани. Все, что „моя рука“ успеет, я пришлю следующими караванами».

Исследователь Клаас Р. Веенхоф, переведший и проанализировавший множество таких писем, замечает: «Ламасси занята важным семейным событием – оно упоминается в нескольких ее письмах и, по-видимому, связано с религиозной церемонией, в которой участвует дочь... В связи с этим семейству понадобились одежды и „ткани для повозки“». Кто именно входил в круг так называемых nīšī bītim – «домочадцев», – мы не знаем, но вполне возможно, что это были женщины, помогавшие Ламасси в ткацком производстве. Можно даже предположить, что часть прибыли в какой-то момент шла на покупку рабынь, способных расширить объем работ и увеличить доход. Капитал, как и в наше время, порождал новый капитал.

«Я возьму с собой множество одежд в качестве дани Вавилону. Я собрал здесь все, что удалось найти, но этого недостаточно». Из письма месопотамской царице от ее мужа, после того как соседний город был разграблен царем Вавилона Хаммурапи; около 1820 года до н.э. (На сегодняшний день более актуальная дата – около 1760 года до н.э.)

Текстильные мастерские вели не только женщины из купеческого сословия: царицы тоже занимались этим делом, хотя и не ради личной выгоды, а в интересах «государства». Ткани, изготовленные по их поручению, предназначались для царских караванов с дарами, которые отправлялись от одного двора к другому – важнейшая часть древней дипломатии. Цари принимали решения, а царицы в той или иной степени обеспечивали исполнение.