Торговля Европы с Китаем в XVII–XIX веках превратила региональные торговые сети в мировые и запустила глобализацию. Но для самого Китая это обернулось полутора столетиями катастроф, преодолеть которые удалось только в конце XX века, описывает автор книги «Шелк. Серебро. Порох».
  |   Эконс

Китай «забирает серебро со всей Европы», сетовал сэр Исаак Ньютон. К 1717 г., когда хранитель Королевского монетного двора Великобритании и великий физик произнес эту фразу, торговые отношения европейцев с Китаем насчитывали уже не менее 17 столетий. Они начались при римском императоре Августе: караваны верблюдов привозили через Иранское нагорье шелк, который произвел в Риме настоящую сенсацию. В XVI веке в Китай направились португальские торговые суда, позже к ним присоединились британские и голландские. Не только шелк, но и чай и фарфор покорили европейцев и стали неотъемлемой частью европейской культуры. Ответным потоком в Китай из Европы хлынуло серебро.

Масштабный приток серебра радикально изменил китайское общество, сделав его невероятно богатым, но одновременно истощив запасы Запада, рассказывает австралийский писатель, историк и юрист Майкл Пемброк в книге «Шелк. Серебро. Порох. Торговля с Китаем, которая изменила историю». Продавая много чая, шелка и фарфора и получая за них серебро, Китай почти ничего не покупал взамен.

Товаром, который «исправил» этот торговый дисбаланс, стал опиум: монополизировав производство опиума в Индии, Британская Ост-Индская компания в начале XIX века начала выращивать его в промышленных масштабах. Тонны контрабандного опиума направились в Китай. Формально торговля опиумом была запрещена императором, но в самом Китае запрет никто не соблюдал, и «спрос выглядел бесконечным». Это вскоре развернуло направление потока серебра, которое столетиями шло в Китай. Контрабанда опиума фактически финансировала импорт чая – ставшего для британской экономики стратегическим товаром, налоги с которого питали казну, – превзойдя его по денежным объемам. В Китае же казна истощалась, а общество приходило в упадок. Попытки Китая усилить борьбу с контрабандой в 1837–1839 гг. и конфискация незаконного товара вылились в серию войн с колониальными державами, включая две «опиумные войны». Китай проиграл и превратился в полуколонию иностранных держав – сохранив, в отличие от колоний, формальную независимость и собственные государственные институты, но фактически утратив контроль над своей экономикой и частью территории. Этот период частичной потери суверенитета, длившийся до восстановления централизованного контроля и провозглашения Китайской Народной Республики в 1949 г., в Китае называют «веком унижений».

Торговые отношения Европы с Китаем «начались с изумления, а завершились войной и кровопролитием»: так в одном предложении автор описывает историю, изложенную в его книге. «Изумление» – это и восхищение товарами, не имевшими аналогов в европейской цивилизации, и очарование китайским искусством, философией, законами, политикой и обществом – «могущественной империей» и «мудрой и добродетельной нацией». К началу XIX века – в течение которого последовало несколько вторжений в Китай и «опиумные войны» – это отношение сменилось скепсисом, опасениями, беспокойством, неприятием и даже негодованием из-за «хитрости», «изворотливости» и «надменности» Китая наряду с возникшими сомнениями в его могуществе.

История в книге оканчивается 1912 годом, когда в Китае в результате революции завершилась 2000-летняя эпоха императорского правления. К моменту падения империи страна пребывала в социальном и экономическом хаосе и оставалась в этом состоянии почти весь XX век, ставший для нее чередой радикальных потрясений, войн и смены идеологий. Новому государству, возникшему в 1949 г., пришлось пережить три десятилетия тягчайших испытаний и ужасающих ошибок, ставших причиной неисчислимых человеческих трагедий, прежде чем встать на путь процветания при государственной системе, делающей упор на политическую централизацию в сочетании с экономической децентрализацией, заключает автор.

В XXI веке Китай по-прежнему является крупнейшим производителем чая и шелка. А также единственной в мире производственной сверхдержавой, второй экономикой мира с крупнейшим торговым профицитом и лидером в 57 критических технологиях из 64. С проблемой опиума покончили, серебряные ляны остались в истории, а юань в глобальных торговых расчетах, по данным SWIFT на август 2026 г. (.pdf), превосходит евро и уступает только доллару. Торговля Китая с Западом снова стала предметом опасений последнего и серийных торговых войн.

«Значительная часть современных отношений Китая с Западом – это следствие прошлых взаимодействий, конфликтов, побед и унижений», – уверен Майкл Пемброк. Его книга – о том, как эти взаимодействия сформировали мировую экономику. Они продолжают на нее влиять и сейчас.

«Эконс» публикует отрывок из книги Пемброка «Шелк. Серебро. Порох. Торговля с Китаем, которая изменила историю», недавно вышедшей в переводе на русский язык в издательстве «КоЛибри». Отрывок посвящен тому, как чай из «странного пристрастия к питью горячей воды» превратился в культурный код Великобритании, к 1830-м став главной статьей британского импорта из Китая и дохода британского Казначейства, одновременно пробивая брешь в национальных резервах драгметаллов.

Странное пристрастие к питью горячей воды

Когда в последний день декабря 1600 года в Лондоне была основана Ост-Индская компания, о чае в Англии еще не знали. У Уильяма Шекспира встречаются пиво и медовуха, кларет и мадера, но не чай. Марко Поло не упомянул этот напиток в своих «Путешествиях». Сведения об этом экстракте начали просачиваться лишь в виде шепота и слухов от путешественников и миссионеров, которые наблюдали в Китае и Японии «странное пристрастие к питью горячей воды». Однако к концу XVIII века чай стал главной статьей британского импорта из Китая, оставив шелк и фарфор далеко позади.

Первые партии чая на Европейский континент португальцы и голландцы привезли в первые десятилетия XVII века – незадолго до голландской тюльпаномании 1630-х годов. К середине столетия он начал поступать через Ла-Манш в небольших количествах к предприимчивым лондонским лавочникам. Богатой элите понравился пленительный горячий напиток, дороговизна и модность которого способствовали созданию собственной мифологии. Этот горьковатый и не имеющий питательной ценности стимулятор вызывал легкое привыкание, зато он был экзотической и дорогой новинкой.

Особа, практически в одиночку популяризовавшая чаепитие в Англии, – Екатерина Брагансская, португальская принцесса, которая приехала в Портсмут в 1662 году, чтобы выйти замуж за Карла II, «веселого короля» эпохи Реставрации. Принцесса приехала не только с сундуками чая, горой отличного фарфора и всеми атрибутами чайного этикета, но и с баснословным приданым, включавшим стратегические порты Бомбей в Индии и Танжер в Марокко, не говоря уже о 500000 фунтов стерлингов. Под покровительством королевы ритуал чаепития превратился в элемент придворной культуры и изысканной элегантности. Потребление чая прочно вошло в обиход высшего общества; здесь объединялись демонстрация статуса, зрелищность, изысканный фарфор и благонравное поведение.

Связь Екатерины с чаем была настолько известна, что Эдмунд Уоллер – придворный и поэт той эпохи, где творили Драйден, Уичерли и Конгрив, – написал для нее льстивое стихотворение ко дню рождения под названием «О чае»:

Чай, что она хвалить благоволит,
Превыше, чем самой Венеры мирт,
Нет лучше королев, нет лучше трав –
И обе нам даны той из держав,
Что проложила на восток маршрут,
Откуда грузы ценные везут.
Чай, музы друг, наш разум окрылит,
И в голове туманы прояснит.
Он над душою опускает сень,
Им славим королеву в этот день.

Мода – не единственная причина успеха чая среди зажиточных людей. Его также превозносили как универсальное лекарство и панацею от всевозможных недугов. Китайцы давно популяризировали благотворное влияние чая, повышающего бодрость и обеспечивающего ясность ума – качества, которые согласуются с буддийской духовностью. Европейцы также признавали восстанавливающие и лечебные свойства чая, а ученые и врачи сочиняли трактаты и публиковали брошюры о его пользе. Один известный голландский врач писал с безудержным энтузиазмом:

«Чай не только оживляет тело, но и предотвращает болезненные камни... он противодействует головной боли, простуде, воспалению глаз, унынию или душевному беспокойству, слабости желудка, кишечной дизентерии, усталости и сонливости... Потягивая этот отвар, можно иногда проводить за работой целые ночи... не будучи одолеваемым потребностью во сне».

Способность чая справляться с сонливостью помогала в работе еще одному его поклоннику – французскому миссионеру в Макао, который объяснял, что он «довольно часто экспериментировал [с чаем], когда был вынужден всю ночь выслушивать исповеди моих добрых христиан».

Первоначальные цены на чай и прибыли были астрономическими. Похоже, наценки достигали 6000 процентов. В 1657 году цена чая в Амстердаме «ошеломляла: 6 фунтов стерлингов за фунт чая» (по подсчетам одного современного автора, сегодня эта сумма эквивалентна 847 фунтам стерлингов). По-видимому, первым из англичан начал торговать новинкой владелец кофейни Томас Гарвей, который предлагал свой чай высшим слоям общества и трубил о его целебных свойствах, именуя «превосходным и всеми врачами одобренным китайским напитком». Гарвей ориентировался на «всех выдающихся и знатных особ, джентльменов и прочих, проживающих при Дворе, в Вестминстере и прилегающих районах» – можно предположить, что только они могли себе позволить новинку. О чае знал автор знаменитого дневника, скромный чиновник морского ведомства Сэмюэл Пипс; он отметил первую пробу напитка в 1660 году, однако не стал его энтузиастом – предпочитал кофе.

Для сотен миллионов китайцев чай был издавна употреблявшимся повседневным горячим настоем, получаемым из окислившихся и высушенных листьев местного кустарника; выращивание растения, потребление и понимание напитка глубоко укоренились в китайской культуре. Чайный куст, который шведский ботаник Карл Линней позже назвал Camellia sinensis (камелия китайская), повсеместно встречается в Восточной и Южной Азии – от Гималаев до Японии и Индонезии, и относится к тому же семейству и роду, что и распространенные садовые кустарники Camellia japonica (камелия японская) и Camellia sasanqua (камелия эвгенольная). Он обильно произрастает среди поразительных ландшафтов субтропических гор Уишань (включенных в Список Всемирного наследия ЮНЕСКО), раскинувшихся на севере провинции Фуцзянь в Китае. Разреженный воздух региона, прохладные ночи и обильные дожди способствуют производству самых насыщенных черных чаев – улуна и лапсан сушонга.

Выращиванием чая занимались тысячи мелких крестьянских хозяйств во влажных и гористых чаеводческих регионах юго-востока, а также в провинции Юньнань на юго-западе. Сборщики – неизменно женщины, которые носили на спине корзины для травы, а иногда и младенца спереди, – «сощипывали» нежные молодые верхушки растений в течение месячного весеннего сезона сбора урожая. Они трудились в полях с раннего утра до сумерек, перенося урожай в мешках на бамбуковом коромысле, «причем вес каждого мешка составлял половину пикуля». Пикуль – солидная мера массы, около 60 килограммов, то есть столько, сколько человек мог унести на коромысле. Одна путешественница Викторианской эпохи описывала, как «несколько этих ярких симпатичных женщин проходят с таким грузом дюжину миль или более, болтая и распевая песни».

Проворная сборщица чая могла «собрать до тридцати тысяч чайных побегов в день, с учетом времени на осмотр каждого побега, чтобы убедиться, что в смесь не попало никаких веточек». Выходило «до десяти фунтов зеленых листьев в день», из которых после обработки получалось примерно два фунта свежего чая для продажи.

Обработка включала ферментацию (окисление) листьев, которые затем обжаривали на древесных углях для получения характерного темного вида. Листья для зеленого чая окислению не подвергали. Нередко рабочие «проводили всю ночь, обжаривая, скручивая и просеивая листья под пристальным надзором». Чем дольше длился процесс сушки, тем более терпким становился вкус, темнее цвет и сильнее горечь. Почерневшие обжаренные сушеные чайные листья доставляли на местные рынки, где их оценивали по качеству и продавали торговцам, управлявшим складами и пунктами распределения. Оттуда тысячи корзин с черным чаем шли в Кантон, а затем экспортировались в Европу.

В Кантоне чай взвешивали в пикулях, а расплачивались серебром, которое считали в лянах (таэлях). Пикуль – такая же культурно-символическая единица измерения, как английский бушель, руд или фурлонг. Лян – единица массы, которую использовали не только для взвешивания серебра, но и как денежную единицу. В императорском Китае он обычно составлял примерно 40 граммов серебра, но позже появился стандарт в 50 граммов.

Европейцы быстро привыкли к этой терминологии. Корабли, появлявшиеся на рейде Вампу, привозили серебро, оцениваемое в лянах, а уплывали с чаем, который взвешивали в пикулях. Серебро для Китая упаковывали в тяжелые сундуки из твердой древесины, скрепленные металлическими полосами. Каждый сундук вмещал около 4000 монет. Большие ящики для чая изготавливали из более легкого дерева, обивая изнутри тонкой фольгой для сохранения свежести и защиты от влаги и соли. Один европейский корабль мог привезти до 30 сундуков с серебром и забрать тысячи ящиков чая. На затонувшем в 1753 году голландском судне Bredenhof находилось 30 сундуков – в основном серебро и немного золота. Все они ушли на дно, но через двести с лишним лет их удалось поднять.

Чайная торговля Британской Ост-Индской компании с Китаем развивалась медленно и поначалу значительно отставала от Португальской и Голландской. Долгое время в Амстердаме и Лиссабоне чай ценили и любили больше, чем в Лондоне. Португальские купцы издавна закупали этот товар в Макао, а голландцы – в Японии, куда чай давным-давно завезли буддийские монахи, и в Батавии (современная Джакарта в Индонезии), куда его доставляли на своих джонках китайские торговцы. Когда философ Джон Локк вернулся в свите королевы Марии из Нидерландов после Славной революции 1688 года, он счел, что английская чайная культура далеко не так изысканна, как у голландцев. В 1637 году директора Голландской Ост-Индской компании, известные как «Семнадцать господ», сообщили Антони ван Димену, генерал-губернатору голландских колоний в Батавии, прославившемуся своими поисками Неведомой Южной Земли: «Мы ожидаем, чтобы на всех кораблях было несколько банок китайского, а также японского чая».

Только примерно к 1700 году Британская Ост-Индская компания по-настоящему оценила коммерческий потенциал чая. Вскоре английская чайная торговля стала настоящим феноменом. Столетие спустя чай являлся неотъемлемой частью британской культуры; от него зависела даже финансовая безопасность страны. Никто не мог предвидеть, какую силу и влияние обретет этот товар. Прибыль от чая питала Ост-Индскую компанию, а налоги на чай – британскую казну. А удивлявшая китайцев британская привычка добавлять сахар втянула чай в безобразную треугольную схему с сахарными плантациями Карибского бассейна и работорговлей в Западной Африке. Одно поддерживало другое. Стабильные поставки чая из Кантона приобретали в XVIII веке «все большее значение для процветания города Лондона, финансовой безопасности его крупнейшей торговой компании и благосостояния его рабочего населения».

Суперкарго корабля Macclesfield получили от директоров Компании инструкции «освободить место между палубами для их чая». На том раннем этапе на Китай приходилась лишь малая доля торговли Компании, причем вывозили в основном шелк, фарфор и другие товары, но не чай. С началом нового века торговый импульс стал смещаться в пользу чая. В 1700 году суперкарго другого британского судна, Northumberland, получили указания, что чай «набирает репутацию среди людей всех сословий». Тогда директора Компании решили «выжать из торговли все что можно». К 1717 году британские закупки в Кантоне обрели серьезный масштаб. Капитанам кораблей предписали привозить «чая столько, сколько корабль сможет удобно разместить». Но их также предостерегали:

«Китайцы – народ хитрый и изворотливый, они очень ловко обманывают всех, кто с ними имеет дело, поэтому обращаться с ними нужно сообразно. Однако они ценят уважение, так что ведите себя таким образом, чтобы их не оскорбить, но и обмана избежать».

Тогда, как и сейчас, доминировали культурные предрассудки. Китайские переводчики – якобы «сплошь мошенники», а компрадоры (местные торговцы, снабжавшие корабли) – «пройдохи». Безусловно, мошенников и воров в Кантоне хватало, и на пути от пристани до корабля китайцы прибегали к множеству уловок. Однако почти то же самое происходило, когда ящики с чаем выгружали в Лондоне с судов, пришедших из Ост-Индии. Ящики приходилось перегружать на баржи на участке Блэкуолл на Темзе, пропускать через перегруженные причалы между Биллингсгейтом и лондонским Тауэром, а затем везти на телегах на склады Компании в старом Сити в районе Лиденхолл-стрит и Фенчерч-стрит. Обман и воровство процветали в Лондоне не меньше, чем в Кантоне. Говорили, что во время строительства доков Ост-Индской компании

«…количество чая, похищенного при разгрузке кораблей за последние три года, – в среднем 210 ящиков. Если оценить их в десять фунтов за ящик, сумма краж только по этой статье составляет 2100 фунтов в год».

Ни жульничество в Кантоне, ни постоянное воровство в лондонском порту, ни потери в море, ни конкуренция со стороны континентальной контрабанды не умерили энтузиазма Компании в отношении чайной торговли. Вскоре чай стал «божеством, которому приносилось в жертву все остальное»; он вытеснил шелк и фарфор с лидирующих позиций и стал основной целью китайской торговли Компании. В 1730 году директора Компании дали своим суперкарго в Кантоне указание действовать агрессивно по отношению к конкурентам, чтобы «любой ценой отбить у европейских соперников охоту совершать чайные рейсы».

По мере увеличения импорта цена на чай стала доступной для более широкой публики, и чаепитие демократизировалось. В 1756 году один высокомерный англичанин сетовал, что чай «распространился повсеместно», и отмечал, что это произошло «примерно за последние двадцать лет». К 1770-м годам чай «нашел дорогу в каждый дом» в Англии. Десять лет спустя поэт Уильям Купер красочно писал о «чашах, что бодрят, но не пьянят», воспевая национальный напиток, который заменил эль и джин в качестве любимого питья народа.

Чайная индустрия переживала бум. Поток чая в Великобританию по официальным (неконтрабандным) каналам в XVIII веке «каждые двадцать лет повышался в два с лишним раза». Показатели импорта продолжали расти, «увеличившись к 1805 году почти на 10 тысяч процентов». За период с 1720 по 1740 год импорт чая удвоился примерно с 30 тысяч пикулей в год до 60 тысяч; к 1765 году он снова удвоился – примерно до 120 тысяч пикулей; а к 1795 году – еще раз, до 240 тысяч пикулей. Спрос не удавалось насытить, прибыль соблазняла, ввозные пошлины радовали правительство. Со временем Ост-Индская компания сосредоточилась на чае, а торговлю фарфором, шелком, лакированными изделиями и другими китайскими товарами все чаще отдавала в частные руки – своим капитанам, офицерам и суперкарго, и некоторые из них хорошо разбогатели. Частной торговлей занимались даже пассажиры, плававшие на кораблях Компании. Прибыли хватало всем.

Доходы от чайной торговли в Кантоне ошеломляли. К началу 1800-х годов средняя годовая прибыль Компании составляла свыше миллиона фунтов стерлингов, и 90 процентов этой суммы приносил чай. Компания так разбогатела, что в 1793 году в надежде расширить торговлю выделила 78 тысяч фунтов стерлингов на финансирование злополучной миссии Макартни (первая официальная британская дипломатическая миссия в Китай 1792–1794 гг., ставившая целью установить дипломатические отношения с Империей Цин и добиться расширения торговых связей – увеличения закупок британских товаров и открытия портов для британских купцов. Император Цяньлунь отклонил все политические и торговые предложения, ответив, что не придает значения «вещам экзотическим или примитивным» и потому не нуждается в британских товарах. Провал миссии Макартни заставил Британию искать более агрессивный способ влияния на Китай, которым и стал «опиумный ответ», развернувший денежный поток обратно в Англию. Наряду с этим британская делегация, увидев изнутри империю, считавшуюся могущественной, обнаружила, что Китай не имеет современного флота, а армия вооружена устаревшим оружием. Британия сделала ставку на потенциальное военное решение, которое и было реализовано через полвека в виде «первой опиумной войны». Ее итогом стал мирный Нанкинский договор, открывший эпоху западного давления на Китай и превративший некогда закрытую «самодостаточную» империю в полуколонию. – Прим. «Эконс»).

К концу XVIII века Великобритания через свою Ост-Индскую компанию полностью доминировала в чайной торговле в Кантоне. Другие европейские компании «со второй половины 1780-х годов одна за другой отказывались от торговли с Китаем», зато примерно в то же время, после окончания американской Войны за независимость, на этот рынок постепенно заходили американцы.

В последние годы перед окончанием торговой монополии Компании в 1834 году, когда чай был ее единственным китайским экспортным продуктом, «десятая часть всего годового дохода Англии, поступавшего в британское Казначейство, приходилась на чайную торговлю [Компании]», и этого хватало для финансирования Королевского военно-морского флота. Львиная доля китайского чая отправлялась в Великобританию и ее колонии, которые «потребляли 70 процентов чая из Китая или больше». Даже транспортные суда, перевозившие заключенных в Австралию, стремились извлечь выгоду из чайной торговли – высадив осужденных в заливе Ботани, они плыли в Кантон за выгодным грузом. В те времена британцы и американцы могли покупать чай исключительно в Китае, а единственным местом в Китае, где это можно было делать, оставался Кантон.

С самого начала европейцы расплачивались за чай серебром; активнее всех это делали британцы. По сути, больше предложить им было нечего. Американцы некоторое время привозили меха (пока запасы не истощились); а вот среди европейцев только голландцы не зависели полностью от серебра. Их треугольная торговля через Яву позволяла сбывать в Кантоне перец, олово и пряности в обмен на чай. Ко второй половине XVIII века перекошенный торговый баланс Британии уже серьезно беспокоил тех сторонников меркантилизма, «которые опасались, что драгоценные металлы обмениваются на предметы роскоши сомнительной ценности». Они считали, что богатство нации измеряется количеством золота и серебра в ее казне. Английский публицист Ричард Кэмпбелл писал:

«Много спорят о том, насколько эта [Ост-Индская] Компания полезна для нации, поскольку она вывозит в основном слитки, а взамен привозит нам по большей части лишь излишества».

Другой английский публицист уничижительно брюзжал, что приходится платить «добротным серебром и золотом за китайские черепки, тряпки и травы» – то есть за фарфор, шелк и чай. Даже швед Карл Линней жаловался, что серебро вывозится в обмен на «сухие листья кустов и тонкие нити, спряденные гусеницами». Эта аргументация перекликалась с доводами государственных деятелей Рима, некогда беспокоившихся, что покупка шелка и других предметов роскоши с Востока истощает запасы драгоценных металлов в Риме.

Движение было безусловно односторонним. По мере развития чайной торговли среднегодовой экспорт серебра через Ост-Индскую компанию на Восток неуклонно рос. К 1750-м годам на серебро приходилось 70–85, а иногда и 90 процентов стоимости грузов Компании, отправляемых за границу. Этот металл Компания закупала в основном в Банке Англии или в почтенном лондонском торговом доме Моисея Мокатты, ведущего мирового брокера по слиткам. Обладавшие такими серебряными ресурсами представители Компании заведомо являлись в XVIII веке любимыми клиентами купцов гильдии Хун в Кантоне.