Филипп Агийон: «Быстрорастущая экономика – та, где постоянно появляются новые таланты»

Сегодня все привыкли, что экономический рост – один из важнейших показателей развития. Но на самом деле на протяжении большей части истории человечества уровень жизни от поколения к поколению существенно не менялся. История экономического роста ведет свое начало от промышленной революции XVIII века. 

В 2025 г. авторы работ, посвященных изучению факторов, которые привели к появлению экономического роста, удостоились Нобелевской премии: историк экономики Джоэль Мокир – за объяснение влияния науки и технологий; профессор Лондонской школы экономики Филипп Агийон и профессор Брауновского университета Питер Ховитт – за доказательство теории созидательного разрушения.

В своей недавней лекции для LSE Филипп Агийон рассказал, как парадигма созидательного разрушения может объяснить современные феномены – такие как стагнация производительности, ловушка среднего дохода, бум искусственного интеллекта. А также – как эта парадигма может быть использована для переосмысления капитализма. «Эконс» приводит выдержки из лекции.

Конец идей или слабость конкуренции?

Термин «созидательное разрушение» принадлежит австрийскому экономисту Йозефу Шумпетеру, в 1942 г. описавшему эту концепцию как процесс непрерывного разрушения старых структур и непрерывного создания новых. Филипп Агийон и Питер Ховитт доказали, что именно «созидательное разрушение» обеспечивает прогресс и собственно экономический рост.

Суть в том, что инновации, улучшающие качество жизни, одновременно должны вытеснять прежние, устаревающие технологии – иначе прогресса не происходит. Ведь компании, успешно зарабатывающие на «старых технологиях», склонны быть вовсе не заинтересованными в том, чтобы что-то менялось, и сохранять свое положение. Поэтому прогресс не является чем-то автоматическим: для него нужна конкуренция – и среди товаров и услуг, и среди идей. Без конкурентного давления возникает мало стимулов к инновациям, и экономический рост замедляется.

Быстрорастущая экономика – это экономика, где постоянно появляются и могут вырасти новые таланты, но вырасти не настолько, чтобы заблокировать новичков, описывает суть созидательного разрушения Агийон. «Знаете, что самое замечательное в созидательном разрушении? Что тот день, когда я стану неактуальным, подтвердит эту теорию. В этом ее преимущество перед другими», – иронизирует Агийон.

После бума информационных технологий 1995–2005 гг. рост совокупной факторной производительности – зависящей от инноваций, эффективности распределения ресурсов, институциональной среды – в развитых странах замедлился. Агийон называет это примером так называемой «вековой стагнации» – ситуации, когда в течение долгого периода времени рост практически отсутствует.

Он приводит два возможных объяснения. Первое: все сложнее «добывать» новые идеи. Каждая следующая технологическая волна требует все больших ресурсов и дает все меньший эффект – «низко висящие плоды» уже собраны.

Второе объяснение – институциональное. Цифровая революция привела к усилению рыночной концентрации и появлению «фирм-суперзвезд», которые лучше других использовали возможности IT. За последние десятилетия доля продаж и занятости у крупнейших компаний заметно выросла. А вслед за этим и средняя наценка в экономике. Но не потому, что каждая фирма начала агрессивнее повышать цены. А потому, что все большую долю рынка стали занимать компании с изначально высокими наценками.

Это, например, Google, Microsoft, Amazon, Walmart. Они быстро масштабировались, расширялись через создание новых подразделений и сделки слияния и поглощения, становились доминирующими в своих сегментах.

Парадокс в том, что изначально их рост ускорял экономику, но со временем высокая концентрация начала сдерживать выход на рынок новых компаний. Сработала шумпетерианская логика: инновации запускают рост, но чрезмерное доминирование лидеров подавляет следующую волну созидательного разрушения. А регулирование не успевало за ростом гигантов. 

Если рассматривать экономику как совокупность «лидеров» и «последователей» в каждом секторе, то с 1980-х гг. технологический разрыв между ними стал расти. И в результате последователи утратили стимулы догонять, а лидеры перестали ощущать конкурентное давление и тоже снизили темпы инноваций. Итогом стало уменьшение инвестиций в развитие, увеличение концентрации и рост наценок.

Если замедление связано с исчерпанием идей, то политика бессильна. Если же проблема в том, что IT-революция породила сверхкрупные компании, а антимонопольное регулирование вовремя не адаптировалось к новым условиям, то ситуацию можно изменить.

Поэтому институциональная версия «вековой стагнации» выглядит более оптимистичной: она предполагает, что замедление – не неизбежность, а результат институциональных настроек. «Возможно, проблема в том, что мы позволили этим фирмам стать слишком крупными», – объясняет Агийон. А значит, вопрос заключается в том, как обновить правила игры в эпоху IT и ИИ, чтобы новая технологическая волна не повторила цикл «ускорение – концентрация – стагнация». 

Имитация vs создание инноваций

Разговор о ловушке среднего дохода – на самом деле разговор о том, почему одни страны умеют переходить от догоняющего роста к технологическому лидерству, а другие нет, объясняет Агийон. Ловушка среднего дохода – это ситуация, когда страна, достигнув определенного (обычно среднего по мировым меркам) уровня развития, застревает на этом уровне и не может перейти к более высокому. Это – проблема очень многих развивающихся стран.

Агийон выделяет два механизма роста. Первый – имитация: заимствование технологий у более развитых стран, адаптация управленческих практик, быстрое накопление капитала. Второй – выход на передний край инноваций, то есть создание собственных прорывных решений. Этот механизм становится главным, когда возможности роста за счет первого уже исчерпаны.

Проблема в том, что институты, которые отлично работают на этапе имитации, часто мешают на этапе инноваций.

В качестве примера Агийон приводит Советский Союз. До середины 1970-х гг. его ВВП на душу населения рос быстро, временами сопоставимо с США, а то и быстрее. Рост обеспечивался масштабным накоплением капитала и в основном заимствованием технологий. Но когда ресурс догоняющего развития выдохся, система оказалась не готова перейти к устойчивым прорывным инновациям. Замедление стало структурным.

Однако в схожую институциональную ловушку, не позволяющую преодолеть технологический рубеж, попадают и развитые страны, сравнивает Агийон.

Например, Европа долго считалась историей экономического успеха. После Второй мировой войны она быстро сокращала разрыв с США. Восстановление капитала, качественное образование, адаптация американских технологий – все это позволило к середине 1980-х гг. существенно приблизиться к уровню дохода США. Но затем тенденция развернулась. С началом цифровой и информационной революции США сделали ставку на новые технологические сектора, а Европа так и осталась в «среднетехнологичном» сегменте.

Показательно, что в США за последние 25 лет список крупнейших патентообладателей радикально обновился: на смену старым корпорациям пришли новые технологические лидеры. Procter & Gamble, 3M, General Electric, DuPont и Qualcomm в 2000 г. против Qualcomm, Microsoft, Apple, Google и IBM в 2023 г. В Европе же состав ведущих компаний почти не изменился: Siemens, Bosch, Ericsson, Philips и BASF в 2000 г. и Bosch, Ericsson, Philips, BASF и Bayer в 2023 г.

Это означает разную степень созидательного разрушения. Если в США фирма стала крупной, это значит, что она хороша, а если в Европе – это значит, что она просто «старая», иронично сравнивает динамику США и Европы Агийон.

При этом европейская фундаментальная наука остается сильной. Европейские исследования часто лежат в основе прорывных инноваций – от биотехнологий до цифровых решений. Однако коммерциализация этих идей нередко происходит в США или в Китае, но не в Европе, отмечает Агийон.

Европа была слишком догматична, исключая проведение разумной промышленной политики во имя политики конкуренции, тогда как и США, и Китай поддерживали и то и другое, сетует Агийон. Догма об ограничении дефицита бюджета 3% ВВП положила в одну корзину и пенсии, и инвестиции в рост без всяких различий между этими расходами. Агийон видит в этом еще одну причину того, что Европа уступила лидерство в инновациях США и Китаю: «В результате мы [Европа] превратились в регуляторного гиганта и бюджетного карлика». Это наглядная иллюстрация того, что для инноваций нужна «умная политика».

ИИ как новая промышленная революция

Агийон выражает осторожный оптимизм в отношении ИИ и предлагает рассматривать его как потенциальный драйвер следующей волны роста производительности. Потому что ИИ позволяет автоматизировать задачи не только по производству товаров и услуг, но и по выработке идей. С ИИ намного проще комбинировать старые идеи и создавать новые. Поэтому эта технология несет высокий потенциал созидательного разрушения – и тем самым поддержки экономического роста.

Но ИИ сейчас стоит перед той же проблемой, что ранее реализовалась при IT-буме: потенциально неадекватное регулирование. Результат зависит от институциональной среды. И если не реформировать политику адекватно происходящим изменениям в области ИИ, то сохраняется риск нового институционального препятствия для роста. 

Все предпосылки для этого уже есть, констатирует Агийон: в сфере уже доминируют крупные фирмы-«суперзвезды» – Amazon, Google, Microsoft. Это может «законсервировать» прогресс и требует мер политики по поддержке конкуренции, перечисляет Агийон: «Нужен открытый исходный код. Нужны правила, но не становящиеся барьером для входа. Нужен закон о цифровом рынке. Нужно регулирование доступа к данным. И, наконец, нужны локальные вычислительные центры». 

С занятостью ситуация неоднозначная. На уровне отдельных задач ИИ действительно замещает работников. Но на уровне фирм и отраслей картина сложнее: больше рабочих мест исчезает, но и больше появляется новых. Итог зависит от того, насколько экономика способна перераспределять ресурсы. Впрочем, Агийон не исключает, что в некоторых компаниях ИИ стал просто предлогом, а не реальной причиной для увольнения людей. Поэтому обществам нужно сочетание гибкого рынка труда с надежной системой социальной защиты. 

Не менее важна и система образования. Школа должна не просто давать знания, а учить учиться: развивать базовые навыки, умение концентрироваться и решать задачи. Без этого работники не смогут осваивать новые технологии и переходить в новые сферы.

Главный вопрос не в том, «заменит ли ИИ человека», а в том, как будет устроена институциональная архитектура вокруг этой технологии. «Технологические революции подобны лошадям – на них можно заехать в тупик или приехать туда, куда требуется», – сравнивает Агийон.

Инновационность и соцзащита

По инновациям США заметно опережают европейские страны. Но в Европе гораздо лучше социальная защита. Это часто называют двумя моделями капитализма – либеральной и социально ориентированной.

Противоречие между прогрессом и социальной защитой заключается в том, что они предъявляют разные требования к распределению ресурсов и степени свободы рынка. Социальная защита может служить «тормозом» для чисто рыночной эффективности, но она же является «амортизатором» для общества. Например, потеря работы в США часто означает потерю доступа к медицинской страховке и падение социального статуса – отсюда рост употребления опиоидов и «смерти от безысходности». В то же время в европейских странах жестко регулируемые рынки труда могут быть одной из причин нехватки инвестиций и снижения производительности.

Однако противопоставлять американскую инновационность и европейскую социальную защиту было бы неправильно, считает Агийон. Экономика может быть одновременно и динамичной, и инклюзивной. Для этого нужны правильные институты.

• Гибкая система защиты работников. С учетом развития ИИ этот механизм особенно важен: технологические сдвиги неизбежно перераспределяют рабочие места. Вопрос не в том, будут ли потери, а в том, как общество их амортизирует.

В качестве примера Агийон приводит Данию с ее щедрой системой государственной поддержки на рынке труда. Потерявший работу работник может проходить переобучение, некоторое время получать до 90% прежней зарплаты в зависимости от ее размера и помощь в трудоустройстве. В результате, как показывают исследования, в Дании потеря работы мало влияет на здоровье, потребление антидепрессантов или смертность, в отличие от США. При этом гибкость найма и увольнений усиливает созидательное разрушение. 

• Улучшение системы образования. Ряд работ ( 1, 2, 3) показывают устойчивую закономерность: вероятность стать изобретателем сильно зависит от дохода родителей. Дети из обеспеченных семей гораздо чаще становятся новаторами. Это означает, что общество не может реализовать потенциал талантливых людей из бедных семей. И тем самым потенциал всей экономики в целом.

На примере образовательной реформы в Финляндии в 1970-е гг. Агийон демонстрирует, что расширение доступа к среднему образованию увеличило вероятность изобретательства у детей из менее обеспеченных семей. Это снизило число «потерянных Эйнштейнов» – талантливых детей, которые не могут реализовать свой талант из-за неравенства возможностей.

Так что инвестиции в образование – это одновременно и политика экономического роста, и политика равных возможностей. Расширяя доступ к качественному обучению, страна увеличивает число новаторов, потенциал своего экономического роста и снижает неравенство.

• Адекватное антимонопольное регулирование. Более динамичная конкуренция увеличивает число инноваций и одновременно усиливает социальную мобильность. Новые фирмы вытесняют старые – это созидательное разрушение работает и как фактор обновления социальной структуры.

Развитие и концентрация «фирм-суперзвезд» в США частично связаны с тем, что политика в сфере конкуренции не успевала за изменениями рынка. Если оценивать сделки не только по текущей доле рынка, но и по тому, мешают ли они будущему выходу на рынок новых игроков, можно стимулировать приток новых компаний, предлагает Агийон.

Инновационность и социальная защита не исключают друг друга, заключает нобелевский лауреат. Гибкий, но защищающий работника рынок труда, система образования, снижающая барьеры для талантов, и политика поддержки конкуренции – три институциональных решения, которые позволяют объединить сильные стороны американской и европейской моделей капитализма.