Философия надзора: анатомия ошибок

Когда Silicon Valley Bank (SVB) обанкротился в марте 2023 г., он был 16-м по величине банком США с $212 млрд активов. В течение считанных дней еще два банка из топ-30, First Republic и Signature Bank, также столкнулись с массовым изъятием вкладов и в конечном итоге были закрыты. Банковский кризис США быстро перекинулся на Европу, обрушив один из крупнейших банков мира Credit Suisse, 167-летняя история которого завершилась его экстренным поглощением главным конкурентом – банком UBS при поддержке правительства Швейцарии. Минфин США и ФРС также были вынуждены отреагировать на начавшееся падение акций региональных американских банков и возникшие опасения рецессии, предоставив полную защиту для вкладчиков обанкротившихся банков и внеочередные кредитные программы.

Крах SVB был тщательно исследован и правительственными, и независимыми экспертами. Расследование Совета управляющих ФРС 2023 г. («отчет Барра», по имени Майкла Барра, заместителя председателя ФРС по банковскому надзору) и два доклада Счетной палаты США 2023 и 2024 г. пришли к выводу, что основными причинами стали неспособность надзорных органов быстро принимать меры и состоявшееся ранее ослабление пруденциального надзора (принятый в 2018 г. «Закон об экономическом росте, снижении регуляторной нагрузки и защите прав потребителей» снизил регуляторные стандарты для крупных региональных банков, что повысило их уязвимость и системный риск. – Прим. «Эконс»). Академическая литература, в свою очередь, сосредоточилась на рискованном поведении самого SVB (1; 2); взаимодействии начавшегося ужесточения монетарной политики и самореализующихся пророчеств набега на банки; сокрытии информации о возникших рисках дюрации (в данном случае рисках падения цен на долгосрочные облигации при резком повышении процентных ставок: банк «маскировал» этот риск в своей отчетности. – Прим. «Эконс»).

В отличие от этих исследований, фокусирующихся на проблемах управления банком и недостатках надзора в предшествующий краху SVB год, мы в своей работе акцентируем внимание на более глубоком изъяне, свойственном системе банковского надзора США – системе, которая поощряет действия тогда, когда риск уже реализовался, а не тогда, когда он возник.

Мы рассматриваем риски, накопленные SVB за 15 лет с момента превышения им порога в $10 млрд активов – когда Федеральная резервная система переводит банк под региональный надзор с более строгим контролем и более опытными инспекторами – до его краха. Мы показываем: риск не возник в марте 2023 г. или за год до этого, он был виден много лет. Уже в 2009 г. у SVB была та же структура баланса, которая масштабировалась вместе с ростом банка.

Однако вся система надзора сосредоточена на процессе – проверках соблюдения процедур, нормативов и пр., – а не на оценке того, насколько оправдана сама комбинация и масштаб рисков. Мы подчеркиваем, что многие стандартные модели банкротства банков и показатели риска смещены в сторону фиксации реализованных убытков, а не принимаемых банками рисков. И исследуем, могли ли надлежащий надзор и регулирование предотвратить крах и последовавшие за ним чрезвычайные меры.

Это история не столько про крах SVB, уже хорошо исследованный, сколько про философию и архитектуру надзора, в которых измеряемое соблюдение правил начинает подменять понимание реального риска. Проблема не в том, что регуляторы поздно реагируют – а в том, что они «смотрят не туда», ориентируясь на процессы, а не на накопленный риск.

Быстрый рост и неизменный профиль риска

С первого квартала 2009 г. до банкротства в 2023 г. активы SVB выросли с $11 млрд до $212 млрд – почти в 20 раз против роста в 1,7 раза, который наблюдался у других банков, застрахованных FDIC (Федеральная корпорация по страхованию вкладов). С 2009 г. по ноябрь 2021 г., когда цена акций SVB достигла своего исторического максимума, доходность собственного капитала банка составила 2745% по сравнению с 319% отраслевого банковского индекса Nasdaq (Nasdaq Bank, индикатор состояния банковской системы США).

Еще на эту тему

Уязвимости финансового сектора: новые и старые риски

Столь взрывной рост должен был бы заставить руководство банка, совет директоров и надзорные органы значительно усилить внимание к мониторингу рисков. Однако профиль риска SVB оставался агрессивным на протяжении всего периода, и мало свидетельств того, что SVB хотел бы изменить его – или что регулирующие органы рассматривали возможность заставить банк это сделать. Как мы увидим далее, эта избыточная доходность отчасти объяснялась устойчиво высоким уровнем риска, при котором долгосрочные ценные бумаги финансировались за счет в основном незастрахованных депозитов до востребования.

Уже в 2009 г. у SVB было $6,3 млрд депозитов до востребования, в основном это были бизнес-счета, не приносящие процентов и преимущественно незастрахованные. Против них приходилось лишь $4,5 млрд кредитов, сосредоточенных в технологическом секторе и фондах прямых инвестиций, и $4,5 млрд инвестиционных ценных бумаг, преимущественно долгосрочных ипотечных и бумаг государственных агентств. Такая структура баланса, необычная для относительно небольшого банка, будет масштабироваться почти без изменений вплоть до краха SVB в 2023 г.

Незастрахованные и концентрированные депозиты

SVB специализировался на предоставлении банковских услуг стартапам в сфере технологий, биотехнологий и прямых инвестиций. Эти фирмы – необычные вкладчики: они получают финансирование крупными траншами от венчурных фондов или в результате возможного первичного публичного размещения акций (IPO), а затем постепенно расходуют эти средства до следующего раунда финансирования.

Такая концентрированная депозитная база подвергала SVB двум различным рискам. Во-первых, крупные незастрахованные вкладчики, особенно в сплоченном и искушенном сообществе стартапов, крайне склонны к массовому изъятию вкладов, если теряют уверенность в платежеспособности своего банка. Во-вторых, даже без банковской паники спад в финансировании стартапов механически истощил бы депозиты, поскольку фирмы расходовали бы свои денежные средства.

Эта уязвимость видна в данных. На протяжении десятилетия до краха соотношение незастрахованных депозитов к активам у SVB составляло 70–80% – это больше, чем у 99% всех региональных банков с активами в диапазоне от $10 млрд до $250 млрд. По соотношению незастрахованных депозитов к застрахованным – более 90% – SVB в течение десятилетия также находился на уровне 99-го процентиля (то есть у 99% банков это соотношение было ниже). Очевидно, что структура фондирования, делавшая банк крайне уязвимым к набегам, явно не была порождением последних лет.

Ценные бумаги и их учет

На другой стороне баланса SVB вкладывал непропорционально большую часть своих депозитов в долгосрочные ценные бумаги, в основном в бумаги государственных агентств и ипотечные ценные бумаги. Доля ценных бумаг в активах SVB с 2013 г. составляла 40–60% против средних 25–27% у всех банков, застрахованных FDIC. Хотя, учитывая исторически низкие ставки, установившиеся после глобального финансового кризиса, эти бумаги имели небольшой риск переоценки в краткосрочной перспективе, подобная позиция с самого начала представляла собой, по сути, неявную ставку на то, что нормализация монетарной политики (рост процентных ставок) так и не произойдет.

В 2014 г. банк также начал переводить значительные объемы ценных бумаг из категории «доступные для продажи» (available-for-sale, AFS) в категорию «удерживаемые до погашения» (held-to-maturity, HTM). Ценные бумаги, удерживаемые до погашения, отражаются по амортизированной, а не по справедливой стоимости, поэтому убытки не влияют на прибыль или капитал. Но их нельзя хеджировать, и любая продажа вынуждает переоценить весь портфель по справедливой стоимости (к примеру, если банк купил облигации по $100, а потом процентные ставки выросли и цена облигаций упала до $80, то при «удержании до погашения» банк формально может продолжать учитывать эти облигации в активах по цене так же примерно $100, и разница в $20 является «бумажным», нереализованным убытком. У SVB таких HTM-облигаций было очень много, порядка 80% всех ценных бумаг. Пока вкладчики не забирают деньги, проблем может не быть. Но если они массово начинают требовать деньги, то HTM-облигации приходится продавать по текущей, справедливой цене, и убытки становятся реальными – именно это и произошло с SVB. – Прим. «Эконс»).

Руководство банка почти не дало объяснений этому сдвигу, но по времени он совпал с обсуждениями в ФРС завершения количественного смягчения и нормализации процентных ставок. Начиная с 2014 г. SVB неуклонно переводил бумаги в категорию «удерживаемые до погашения» – их доля в его портфеле с 2014 к началу 2023 г. возросла с 0% до 80%. Эта «перебалансировка» в основном следовала за циклом ставок ФРС, значительно превышая средний показатель по отрасли: в среднем в банковском секторе доля облигаций с удержанием до погашения возросла с 20% до чуть более 40%.

Таким образом, к моменту краха лишь около 20% ценных бумаг SVB оставались доступными для продажи, при этом существовали крупные «скрытые» убытки. (Фактически это могло означать, что SVB изначально сформировал крайне неустойчивый баланс в расчете на долгое сохранение ультрамягкой денежно-кредитной политики, а когда расчет не оправдался, пытался сохранить видимость устойчивости и отложить признание убытков. – Прим. «Эконс»).

Когда перед пандемией процентные ставки выросли, по размеру неучтенных убытков (по удерживаемым до погашения облигациям), выраженному в процентах от собственного капитала, SVB превзошел 95% всех банков. Снижение ставок во время пандемии временно восстановило стоимость портфеля. Однако по мере ужесточения политики ФРС в 2022–2023 гг. неучтенные убытки SVB по таким облигациям в конечном счете превысили весь его капитал. Для сравнения, только у 10% всех банков эти убытки оказались около или выше 20% капитала, у 50% не превышали двух-трех процентов.

Еще на эту тему

Насколько устойчива банковская система США

Эти риски возникли не в последние пару лет перед крахом банка. SVB повезло в период необычайно низких процентных ставок получать высокую маржу (разницу между доходностью длинных бумаг и почти нулевой стоимостью депозитов) за счет наращивания портфеля ценных бумаг; но внезапное повышение ставок в 2022–2023 гг. материализовало уже давно существовавшие риски.

Мог ли надзор отреагировать раньше?

Банковский надзор обычно трудно оценить извне, поскольку результаты проверок и рейтинги не публичны. Для SVB «отчет Барра» сделал эту информацию доступной начиная с 2017 г. С 2017 по 2021 г. SVB получал оценку «удовлетворительно» или «хорошо» по каждому компоненту надзорной оценки CAMELS (включает в себя достаточность капитала, качество активов, качество управления, доходность, ликвидность и чувствительность к рыночному риску).

Ликвидность банка все это время оценивалась как «хорошая» – несмотря на то что более 90% депозитов были незастрахованными, а большая часть инвестиционных ценных бумаг находилась на счетах «удерживаемых до погашения» и подлежала бы полной переоценке в случае любой продажи. Рейтинги менеджмента и совокупный рейтинг банка были понижены до «ниже удовлетворительного» только в августе 2022 г., менее чем за восемь месяцев до его краха.

При этом возможностей обратить внимание на риски SVB было немало. Быстрый перевод ценных бумаг в категорию «удерживаемые до погашения», начавшийся в 2014 г. и проводившийся при том, что большая часть депозитов банка была незастрахованной, сам по себе представлял естественный повод для проверки процентного риска портфеля банка. Впоследствии каждая ежегодная проверка, начиная с 2017 г., могла служить поводом для понижения рейтингов банка в соответствии с его профилем риска.

Еще на эту тему

Крах Silicon Valley Bank: выводы для регулирования

Более того, если бы к банку применялись стресс-тесты и требования по ликвидности, как это предусматривал закон Додда – Франка для банков с активами более $50 млрд, такие проверки, вероятно, потребовали бы более решительных действий. Но региональные банки, среди которых SVB был одним из наиболее активных, лоббировали смягчение этих стандартов, и в 2018 г. Конгресс повысил порог для их применения до $250 млрд, оставив ФРС право определять, какие пруденциальные меры применять к банкам с активами от $100 млрд до $250 млрд (закон Додда – Франка о реформе Уолл-Стрит, принятый в 2010 г. в ответ на глобальный финансовый кризис, значительно ужесточил надзор за финансовыми организациями для предотвращения новых кризисов; «Закон об экономическом росте…» 2018 г. существенно ослабил положения закона Додда – Франка, в частности, повысил порог активов, по достижении которого банки относятся к системно значимым и тем самым подлежат более строгому регулированию и надзору, с $50 млрд до $250 млрд. – Прим. «Эконс»). Совет управляющих ФРС принял «индивидуальный подход» в 2019 г., но переходные положения освободили SVB от вышеупомянутых требований.

Кроме того, в 2021 г. SVB подал заявку на приобретение Boston Private Financial Holdings. Учитывая размеры обеих компаний, Совет управляющих был обязан оценить, не создает ли это слияние угрозу финансовой стабильности, прежде чем одобрить его. Несмотря на то что Boston Private имел ряд общих черт с SVB, включая портфель крупных незастрахованных депозитов от состоятельных клиентов, слияние было одобрено безоговорочно, что усугубило существующие проблемы.

К началу 2022 г. акции SVB уже падали, процентные ставки росли, а убытки по бумагам, удерживаемым до погашения, нарастали. Даже на этом позднем этапе возможность для принятия официальных мер принудительного характера все еще оставалась доступной.

Еще на эту тему

Битва Уолл-стрит с Базелем: американские банки против регуляторов

Уроки провала надзора

SVB сохранял одну и ту же рискованную стратегию – долгосрочные ценные бумаги, фондируемые за счет концентрированных незастрахованных депозитов – на протяжении 15 лет. Риски были очевидны все это время. Сократить дюрацию ценных бумаг, удерживаемых до погашения, и зависимость от незастрахованных депозитов можно было бы, уделив больше внимания управлению рисками в течение 15 лет проверок. Совет управляющих мог бы применить более строгие правила регулирования или использовать слияние с Boston Private для принятия более решительных мер. Это возможности были упущены. Надзорные органы отреагировали лишь после того, как убытки реализовались.

Проблемы с надзором тоже не были новыми. Крах и история SVB подчеркивают более фундаментальный изъян в работе системы банковского надзора в США: она фокусируется на процессе, а не на риске, и настаивает на устранении рисков только тогда, когда они проявляются, а не тогда, когда банк берет их на себя.

Именно этот фокус на процессе, а не на риске, позволил сохраняться рискованной бизнес-модели долгие годы.

Важно отметить, что до сих пор многие банки по-прежнему, как SVB, имеют значительные незастрахованные депозиты и держат значительные объемы ценных бумаг «до погашения». (В конце августа 2026 г. американские банковские регуляторы сообщили, что в ходе проводимой реформы надзора переориентируют его с «проблем, связанных с политикой, процессами, документацией» и «мероприятий по обеспечению соответствия требованиям» на «существенные финансовые риски», влияющие на баланс и ликвидность. – Прим. «Эконс»).

Оригинал статьи опубликован на портале CEPR.org/VoxEU. Адаптированный перевод, дополненный материалами исследования, выполнен редакцией Econs.online.