Как культура влияет на политику финансовой стабильности

Макропруденциальное регулирование возникло как самостоятельное направление политики после глобального кризиса 2008–2009 гг., показавшего, что низкой инфляции и оценки устойчивости отдельных банков недостаточно для предотвращения системных кризисов. Целью макропруденциальной политики стало обеспечение финансовой стабильности, снижение уязвимости финансовой системы и повышение ее устойчивости.

Ее инструментарий относительно универсален и включает в себя такие меры, как требования к капиталу банков для «подушки безопасности», ограничения долговой нагрузки заемщика, ограничения доли рискованных кредитов. Он задействуется, как правило, в таких случаях угроз финансовой стабильности, как чрезмерно быстрое расширение кредитования в отношении к ВВП, увеличивающее риски пузырей на рынках активов с последующей резкой коррекцией; рост доли «плохих» долгов – кредитов, по которым заемщик прекратил выплаты; усиление волатильности трансграничных потоков капитала. Кроме того, на степень активности макропруденциальной политики могут влиять институциональные факторы, такие как независимость центрального банка и структура управления, снижающая проблемы координации.

Однако все эти экономические и институциональные переменные не могут в полной мере объяснить, почему у стран со схожими профилями риска и фундаментальными экономическими показателями активность макропруденциальной политики может быть разной.

Причины этого различия могут заключаться в национальной культуре, пришли к выводу в своем исследовании экономисты Американского университета Шарджи (ОАЭ).

Культура трансформируется медленно, и глубоко укоренившиеся культурные нормы могут формировать восприятие риска, отношение к неопределенности и тем самым влиять на решения в сфере финансов. Как показывают исследования, культурные ценности влияют на рискованное поведение фирм (1; 2); на отношение домохозяйств к долгу; а культурные предубеждения могут даже влиять на кредитование правительств международными банками. Логично предположить, что культурные нормы оказывают влияние и на применение макропруденциальной политики, сочли экономисты из университета Шарджи.

В своей работе они с помощью модели проанализировали данные по 56 странам за период с 2000 по 2017 г., сопоставив сведения о количестве используемых инструментов макропруденциальной политики с культурными факторами по типологии Хофстеде (см. ниже). Также исследователи учли ряд макроэкономических переменных, таких как рост кредитования и уровень проблемных кредитов, от которых зависит активизация макропруденциальной политики.

Культурные факторы

В начале 1980-х нидерландский социолог Герт Хофстеде разработал типологию национальных культур, которая с тех пор служит одним из самых авторитетных инструментов для оценки и сравнения ценностных ориентаций в разных странах.

Типология включает в себя шесть ключевых измерений: 1) дистанция власти (жесткая иерархия – равномерное распределение власти); 2) индивидуализм/коллективизм (фокус на свободе личности – фокус на лояльности группе); 3) маскулинность/фемининность (соперничество – забота); 4) степень избегания неопределенности (стремление к строгим нормам и правилам – толерантность к иному мнению и переменам); 5) краткосрочная/долгосрочная ориентация (фокус на прошлом и настоящем, поддержание привычного положения дел – готовность жить ради будущего, отказываясь от удовлетворения текущих потребностей); 6) допущение/сдержанность (свободное удовлетворение личных потребностей членов общества – подавление потребностей, строгое следование нормам).

Для изучения влияния культуры на макропруденциальную политику исследователи сосредоточились на трех показателях типологии Хофстеде.

Дистанция власти. В странах с высокой дистанцией власти принятие решений, как правило, происходит по модели «сверху вниз». В таких условиях макропруденциальные правила часто вводятся с ограниченным участием общественности, а основное внимание уделяется поддержанию контроля и обеспечению системной стабильности. Это способствует быстрому и единообразному внедрению регулирующих мер, даже если это происходит за счет снижения прозрачности принятия решений.

В странах с низкой дистанцией власти регулирующие органы чаще привлекают различные группы общественности на ранних этапах процесса принятия решений, разработка политики часто включает консультации и многоуровневые переговоры для выработки консенсуса. Однако необходимость поиска компромиссов может замедлять процесс принятия решений или создавать риски того, что меры будут применяться фрагментированно.

Индивидуализм/коллективизм. В странах с более коллективистской культурой люди могут быть более склонны к рискованному поведению, поскольку их социальное окружение (родственные и социальные связи) служит для них «подушкой безопасности». В то же время эти неформальные сети взаимопомощи уменьшают потребность системы в жестком финансовом регулировании. Как следствие, регулирующие органы могут вводить менее строгие макропруденциальные меры, полагаясь на механизмы коллективного распределения рисков.

Напротив, в более индивидуалистических обществах люди придают большое значение независимости, личной ответственности и индивидуальным достижениям. Эти характеристики часто связаны с более высокой толерантностью к финансовому риску. Инвесторы и финансовые организации в таких культурах могут проявлять чрезмерную самоуверенность или полагать, что они могут управлять всеми рисками самостоятельно. Когда общая рисковая среда выше, регуляторам может потребоваться более решительное вмешательство.

Степень избегания неопределенности. Люди в культурах с высоким уровнем избегания неопределенности, как правило, предпочитают предсказуемую среду, регулируемую четкими правилами. Следовательно, регулирующие органы в таких условиях с большей вероятностью будут устанавливать строгие и подробные правила для минимизации неопределенности, более жестко требовать их выполнения и «работать на опережение» – ужесточать политику еще до того, как кризис материализуется. Общество будет поддерживать такую политику, поскольку она отвечает его предпочтениям в отношении стабильности.

В странах с низким уровнем избегания неопределенности, наоборот, может применяться более гибкий регуляторный подход. Регуляторы могут вмешиваться только тогда, когда это решительно необходимо, полагаясь на более универсальные правила и самокоррекцию рынка. Такая среда более благоприятна для инноваций, но в то же время может задерживать реагирование на возникающие риски и увеличивать волатильность рынка. Общество в такой культурной среде может сопротивляться жестким правилам, что может еще больше осложнять их применение.

Культурные переменные показывают значительные межстрановые различия: показатель дистанции власти варьируется от 11 до 104, индивидуализма – от 8 до 91, избегания неопределенности – от 8 до 112.

Важно иметь в виду, что шкала измерения культурных различий Хофстеде – относительная, а не абсолютная. То есть о том, «высокий» показатель или «низкий», можно судить только в его сравнении с показателями других стран. В анкетах для Values Survey Module, на основе которых оцениваются показатели по типологии Хофстеде, баллы выставляются на основе не прямого подсчета ответов, а разницы между ответами на определенные вопросы. Это позволяет избежать, в частности, влияния на ответы культурных особенностей разных стран (в анкетах респонденты оценивают утверждения по шкале от 1 до 5, и, к примеру, жители Азии часто избегают крайних оценок и выбирают средние, а американцы – наоборот). Если представить, что все страны одновременно станут индивидуалистскими, это не значит, что у каждой будет одинаковый балл по критерию «индивидуализм/коллективизм», – различия между ними останутся. Стандартизированная шкала предлагает диапазон баллов от 0 до 100, но исключительно для удобства исследователей; без стандартизации самый высокий балл может превышать 100, а нуля может ни у кого не быть.

Регулирование и культура

Сводные данные, которые анализировали авторы, указывают на существенную межстрановую неоднородность в использовании инструментов макропруденциальной политики. Большинство стран используют от одного до четырех макропруденциальных инструментов, но некоторые страны могут в какие-то годы вообще не активизировать макропруденциальные меры, а другие – использовать до 10 инструментов одновременно, отличаясь высокой активностью регулирования.

В целом страны предпочитают больше регулировать финансовые учреждения (банки и других финансовых посредников), чем заемщиков: в среднем по всем странам используется 2,07 макропруденциального инструмента, которые ориентированы на кредиторов, против 0,53 в отношении заемщиков.

Национальная культура является значимым фактором, определяющим регуляторное поведение, пришли к выводу исследователи. Их анализ показал, что:

• Более высокие уровни дистанции власти и избегания неопределенности связаны с более широким использованием макропруденциальных инструментов, что отражает более сильные предпочтения в отношении централизованной власти и структурированного сдерживания рисков. Это говорит о том, что страны, где иерархический порядок и централизованная власть культурно приемлемы, как правило, внедряют больше макропруденциальных мер. Люди и финансовые организации в таких условиях с большей вероятностью принимают регуляторные директивы без особого сопротивления, что не только облегчает реализацию этих мер, но и может повысить их эффективность.
• Показатель индивидуализма отрицательно коррелирует с использованием макропруденциальной политики, что указывает на большее сопротивление централизованному регулирующему вмешательству в обществах, которые ставят во главу угла автономию и самодостаточность. Страны с более высоким показателем индивидуализма, как правило, принимают меньше макропруденциальных мер, поскольку больше ценят независимость рынка и сопротивляются вмешательству централизованной власти. Такое мышление, как правило, формирует восприятие риска не только со стороны бизнеса и общественности, но и со стороны политиков. Культурная основа индивидуальной автономии, личной свободы и предпочтение ограниченного государственного вмешательства снижают институциональную поддержку директивных мер регулирования.
• Культуры, ценящие иерархию и соблюдение правил, как правило, отдают предпочтение превентивным макропруденциальным мерам, и в таких странах регуляторы в большей степени предпочитают институциональный надзор мерам на уровне домохозяйств. В свою очередь, более индивидуалистические общества склонны избегать централизованного регулирования, больше полагаясь на самокоррекцию рынка.

Эти выводы согласуются с результатами предыдущих исследований по финансовой тематике. К примеру, исследование 2020 г. показало, что в странах с высоким индивидуализмом институты корпоративного управления могут служить заменой государственному регулированию банков. В свою очередь, в странах с высоким коллективизмом банки лучше противостояли кризисам, вероятно благодаря более высоким регуляторным буферам. Склонность банков к риску выше в странах с низким избеганием неопределенности. В странах с высоким избеганием неопределенности макропруденциальная политика жестче.

Авторы исследования в качестве показателя активности макропруденциальной политики учитывают только количество мер, но не степень их жесткости. Они используют индекс макропруденциальной политики, составленный на основе данных из базы, разработанной специалистами МВФ, ФРС и ЕЦБ, и отражающий число макропруденциальных инструментов, используемых в стране в течение года, – от 0 до 10 (максимум в выборке). Учитываются 12 конкретных инструментов – например, лимиты по соотношению кредита к доходу, коэффициенты резервирования, – но не оценивается устанавливаемый уровень каждого из них. Таким образом, исследование допускает, что общее количество единовременно применяемых мер равно степени их жесткости, что в реальной финансовой политике не всегда так.

Тем не менее успех и легитимность нормативных рамок действительно часто зависят от соответствия преобладающим общественным ценностям и поведенческим нормам. Макропруденциальное регулирование не может быть «универсальным»: для его эффективности необходимо учитывать культурные нормы, заключают авторы исследования из Американского университета Шарджи.